Джералд Эдельман Сознание: помнимое настоящее1

Для меня является честью участвовать в праздновании столетнего юбилея работы великого ученого и его работы, прекрасно представленной в его монументальной книге «Структура нервной системы человека и позвоночных»2. Размышляя об этой конференции, я фантазировал: что удалось бы открыть, если бы величайший экспериментальный психолог, современник Кахаля, Уильям Джеймс, встретил Ка-халя, величайшего нейроанатома? При написании «Принципов психологии»3, опубликованных менее чем за десять лет до «Textura» Кахаля, Джеймс осознал, что он в состоянии сказать о мозге не так уж много. Кахаль сумел бы восполнить то, с чем Джеймс не мог справиться. Учитывая ситуацию, в которой он находился, Джеймс вынужден был считать, что сознание является свойством всего мозга. Мы теперь знаем, конечно, что только определенные части мозга играют здесь ключевую роль, главным образом тала-мокортикальная система и мезэнцефальная ретикулярная система.

   Как бы то ни было, следует отметить, что Кахаль, подобно Джеймсу, обладал своего рода научной скромностью. Он утверждал:

   Фактически, при нынешнем состоянии науки невозможно сформулировать теорию архитектоники и функционирования головного мозга. Мы все еще испытываем большой недостаток точных гистологических данных относительно ассоциации или интеллектуальных областей Флексиг4, так же как анатомо-

  

1 Edelman G. Consciousness: The Remembered Present // Cajal and Consciousness. Scientific Approaches to Consciousness on the Centennial of Ramon у CajaPs «Tex­tura» / Ed. by Pedro C. Marijuan. Annals of the New York Academy of Sciences. \bl. 929. New York, 2001.

2 Ramon у Cajal S. Textura del sistema nervioso del hombre у de los vertebrados. Т. 1-2. Madrid: ImprentaN. Moya, 1899-1904.

3 James W. The Principles of Psychology. Vbl. 1.-2. New York.: Dover, 1890 (reprint. 1950).

4 Флексиг (Flechsig) Пауль Эмиль (1847—1929) — немецкий нейроанатом, пси­хиатр, невропатолог.

 419

физиологической детерминации кортикальных связей многочисленных ядер таламуса, среднего мозга и варолиевого моста. Там, где мы были лишены точных анатомо-физиологических фактов, мы вынуждены были обратиться к построениям психологии, чтобы заполнить пробелы, поскольку, как правильно замечает Фогт, в настоящее время феномены сознания лучше известны, чем мозговая архитектура, и наука о разуме может более эффективно помочь науке о головном мозге, чем наука о головном мозге может помочь науке о разуме. Нет смысла говорить, что мы не стремимся придать нашим догадкам хоть сколько-нибудь догматический характер: в науке гипотезы изменяются с неуклонным накоплением фактов, которые нельзя было предвидеть, и нашим допущениям очень бы повезло, если бы на основании сопоставления их с результатами, которые будут получены в будущем, оказалось возможным поддержать некоторые из принципов, на которых основывается наука1.

   Оба этих великих человека продемонстрировали главное качество глубоких научных усилий — воображение, смягченное умеренным скептицизмом, — комбинация, питавшая их замечательные творческие достижения, которые все еще служат нам сегодня.

   Как отмечал в своем известном эссе «Существует ли сознание?»2 Джеймс, сознание — не вещь, а скорее процесс: индивидуальный и личностный (или субъективный), непрерывный, но непрерывно изменяющийся, характеризующийся интенциональностью, но не исчерпывающий всех свойств объектов, на которые направлен. Возможно, самое поразительное из всех его свойств — его унитарная природа: сознательная картинка является целостной и не может быть расчленена на отдельные составляющие человеком, который воспринимает ее. В то же время, число состояний сознания, которые могут переживаться человеком, огромно. Таким образом, в исследовании сознания мы должны иметь дело с единством и в то же время с бесконечным разнообразием. Эта комбинация свойств была подробно проанализирована в недавно вышедшей

1DeFettpe J., Jones Е. G. Cajal on the Cerebral Cortex. New York: Oxford University Press. 1988.

2 James W. Does Consciousness Exist? // The Writings of William James / Ed. by J. J. McDermott. Chicago: University of Chicago Press, 1997. P. 169—183.

 

420

книге «Вселенная сознания»1. Здесь я обсуждаю некоторые гипотезы, касающиеся нейронных механизмов, лежащих в основе сознания, переиздавая главу из предыдущей книги «Сияющий воздух, блистательный огонь: к вопросу о природе разума»2. Эта статья в краткой форме излагает основные идеи моей лекции на конференции, посвященной Кахалю. Хотя в ней не даются никакие ссылки, я прилагаю список литературы в надежде, что это может быть полезным для тех читателей, которые захотят исследовать предмет подробнее.

   Прежде чем обратиться к этому материалу, хотелось бы подчеркнуть, что сознание — основа всего, что мы, как человеческие существа, считаем ценным. Если схема, которую я предложил, верна, каждый акт восприятия — до некоторой степени акт творчества, и каждый акт памяти — до некоторой степени акт воображения. Наши мечты бегут впереди нас. И одна из них выражает замечательное предвидение Кахаля, связанное с надеждами понять, наконец, это самое важное свойство человеческого мозга.

   Большинство людей, если их спросить, что именно в работе разума является подлинно отличительным и удивительным, вероятно, вновь обратились бы к теме одинокого декартова «я» и сказали: «Сознание». В рамках нашего экскурса мы сейчас находимся в точке, где можем с пользой для себя задаться вопросом: можно ли сделать что-либо лучшее, чем постулировать наличие мыслящей субстанции, лежащей за пределами досягаемости науки протяженных вещей?

   Когда мы задумываемся о природе сознания, приводит в уныние то, что оно кажется не относящимся к теме поведения. Оно просто есть — мерцающее, множественное и симультанное в своих модусах и проявлениях — неустранимо человеческое. Это процесс, и притом такой, в анализе которого трудно достичь окончательного разрешения проблем. Мы знаем, что оно такое для нас самих, но относительно других о его наличии мы можем иметь только выводное знание. Как выразился Джеймс, это нечто такое, смысл чего «мы знаем до тех пор, пока нас не просят дать его определение».

1 Edelman G. M., Tononi G. A Universe of Consciousness: How Matter Becomes Imagination. New York: Basic Books, 2000.

2 Edelman G. M. Bright Air, Brilliant Fire: On the Matter of the Mind. New York: Basic Books, 1992. Chap. 1. P. 111-123.

421

  Действительно, изначально оно лучше всего определяется через указание некоторых его свойств (при этом, конечно, есть искушение прибегнуть к кругу в определении, дав его в терминах «осозна-вания»). Рассмотрим то, что я называю «джеймсовыми» свойствами (имея в виду, что именно Джеймс обсуждал их): оно личностно (им обладают индивиды или отдельные «я»); оно изменчиво, хотя и континуально; оно имеет дело с объектами, независимыми от него; и оно избирательно во времени, т. е. не исчерпывает всех аспектов тех объектов, с которыми имеет дело.

   Сознание интенционально; оно о вещах или событиях. Оно также до некоторой степени связано с волением. Некоторые психологи полагают, что сознание знаменуется наличием ментальных образов и их использованием для регулирования поведения. Но оно не является просто копией опыта («зеркалом реальности»), оно также не необходимо и для успешного поведения. Некоторые виды научения, определенные концептуальные процессы и даже некоторые формы вывода протекают без участия сознания.

   Я провожу различие, которое считаю фундаментальным, между первичным и более высокоуровневым сознанием. Первичное сознание (primary consciousness) — это состояние наличия ментальной осведомленности о вещах в мире (the state of being mentally aware of things in the world) — наличия ментальных образов в настоящем. Но для человека оно не сопровождается каким-либо соотнесением с личностными смыслами, связанными с прошлым или будущим. Это то, чем, как можно предположить, обладают некоторые животные, не использующие специальных лингвистических средств и особых средств для передачи смыслов (какими они могут быть, я обсужу позже). В противоположность этому, высокоуровневое сознание (higher-order consciousness) включает в себя распознавание мыслящим субъектом ее или его собственных действий или предпочтений/пристрастий. Оно воплощает модель личностного, а также прошлого и будущего в той же мере, как и настоящего. Оно выражается в прямом осознании — невыводном или непосредственном осознании ментальных эпизодов без вовлечения органов чувств или рецепторов. Это то, что мы, люди, имеем в дополнение к первичному сознанию. Мы сознаем, что являемся сознающими.

   Существуют и другие созвучия термину «сознание» — они обнаруживаются, например, в критериях, используемых клинициста-

 

422

ми для того, чтобы определить, «в сознании» ли травмированный пациент или нет — в критериях, касающихся алертности1, ориентации, самоосознавания (self-awareness) и мотивационного контроля. Врачи говорят о «сумеречном» сознании, в котором острота восприятия и способность памяти снижены. В крайних случаях расстройства, джеймсовы свойства, «огни и рампы сознания», становятся беспорядочными, автоматическими или демонстрируют персеверацию2, без каких-либо признаков наличия интроспекции или какого-либо интереса к новизне. И уже в предельной точке — ничего, ничего, о чем можно было бы сообщить.

   Несть числа гипотезам, касающимся сознания, особенно философским. Но в большинстве своем они не являются тем, что мы могли бы назвать научными теориями с четкими постулатами, основанными на наблюдениях и имеющими отношение к функциям мозга и тела. Не так давно были предложены несколько теорий сознания, основанных на принципах функционализма и на машинном моделировании интеллекта. Они в целом подразделяются на два подхода: один, в котором сознание предполагается реально действующим (efficacious3), и другой, где оно рассматривается как эпифеномен4. В рамках первого подхода сознание уподоблено управляющему алгоритму в компьютерных программах, во втором, — пленительному, но более или менее бесполезному побочному продукту вычисления.

   Ни в одном из этих подходов, однако, не содержится прямого обращения к биологии или к природе телесности. Такое обращение, безусловно, было бы существенно для любой теории сознания, основанной на эволюции. Искомая теория должна

  

1Этот термин переводится как «бдительность», «бодрствование», но я пола­гаю, что в контексте статьи правильнее будет понимать под ним состояние, так сказать, присутствия человека в настоящем моменте, степени включенно­сти его в происходящее «здесь и сейчас». (Прим. перев.).

2 Разные формы навязчивостей: в поведении, в мыслях, в состояниях. {Прим. перев.).

3 Вообще этот термин переводится как «действенный», «действующий», «эф­фективный» и т. п., но я думаю, в контексте статьи правильнее будет понимать под ним такое свойство процессов, явлений, феноменов, как наличие основа­ния в себе самом, т. е. как обозначающий качество «быть субстанциальным по своей природе». (Прим. перев.).

4 Или как побочное явление, сопутствующее физиологическим процессам. (Прим. перев.).

  423

предложить точные нейронные модели, которые объясняют, как возникает сознание. Она с необходимостью должна показать, как сознание рождается в процессе эволюции и развития. Она долж­на связать сознание с другими процессами, касающимися ментальности, такими как формирование понятий, памяти и языка. И она должна описать строгие тесты в терминах нейробиологических фактов для моделей, которые она предлагает. Предпочти­тельно, эти тесты должны содержать реальные эксперименты или по меньшей мере то, что называют Gedankenexperiments — мысленными экспериментами. В последнем случае любые постулируемые свойства должны быть полностью совместимыми с известными на сегодняшний день научными наблюдениями из любой области ис­следования и прежде всего с данными наук о мозге.

Учитывая имеющееся положение вещей, это сильное требование, поскольку исследования сознания в биологии немного напоминают исследования ранних космологических событий: изначально определенные манипуляции и наблюдения невозможны. При таких обстоятельствах необходимо аккуратно обговорить допущения, ле­жащие в основе предлагаемой теории. Я обозначу три, которые яв­ляются частью фундамента моей теории сознания. Два из них пря­мые, но третье является более коварным. Я называю их физическим допущением, эволюционным допущением и квалиа допущением (которое как раз и является коварным). Я должен сформулировать эти допущения в явной форме с самого начала, чтобы избежать ловушек, связанных, например, с картезианской позицией, панпси­хизмом или впаданием в когнитивистско-объективистское болото.

Физическое допущение состоит в постулировании, что законы физики не нарушаются, что духи и призраки не допускаются; я предполагаю, что описание мира современной физикой явля­ется адекватным, но не вполне достаточным основанием для тео­рии сознания. Современная квантовая теория поля обеспечивает описание множества формальных свойств материи и энергии на всех уровнях. Она, однако, не включает теорию интенциональности или теорию именования для макроскопических объектов и не нуждается в них. Под положением «физика достаточно адекватная, чтобы войти в эту теорию сознания» я подразумеваю то, что я не допускаю никаких призраков — никакой квантовой гравитации, никакого действия на расстоянии, никакой суперфизики.

424

Эволюционное допущение тоже разумно прямое. Оно заключается в следующем: сознание возникло как фенотипическое свойство в некоторой точке эволюции видов. До этого оно не существовало. Это допущение предполагает, что приобретение сознания или даровало эволюционное преимущество непосредственно тем индивидам, которые обладали им, или обеспечило базис для других качеств, которые повышали приспособленность носителей. Эволюционное допущение влечет, что сознание является реально действующим — что оно — не эпифеномен («просто краснота расплавленного металла», если речь идет о разливке).

   Теперь, однако, вместе с третьим допущением мы переходим к более тонким вопросам. Они носят методологический характер и обусловлены особым способом, каким сознание проявляет себя. Чтобы объяснить эту трудность, я должен сделать отступление и обсудить феноменологические или переживаемые индивидом свойства, иначе известные как квалиа (qualia).

   Квалиа представляют собой набор личностных или субъективных восприятий, чувств и ощущений, которые сопровождают осознавание/осведомленность (awareness). Они являются феноменальными состояниями, характеризующими то, «какими вещи открываются нам» как человеческим существам. Например, «краснота» красного объекта — это квалиа. Квалиа — различимые составляющие ментальной сцены (mental scene), которые тем не менее имеют общее единство. Они могут ранжироваться по интенсивности и ясности от «сырых чувств» до высоко очищенных/рафинированных категорий (discriminanda). Эти ощущения могут быть очень точными, когда они сопровождают непосредственные восприятия; в отсутствие перцепции они могут быть более или менее диффузными/размытыми, но тем не менее различимыми как «зрительные», «слуховые» и т. д. В целом в нормальном бодрствующем состоянии квалиа сопровождаются чувством пространственно-временной континуальности. Зачастую событие феноменального мира (the phenomenal scene) сопровождается расплывчатыми чувствами или эмоциями. И все же фактическая последовательность квалиа высокоиндивидуальна, основана на сериях событий в личностной истории человека или его непосредственном опыте.

   Учитывая то, что квалиа непосредственно переживаются только отдельными индивидами, наши методологические затруднения ста-

 

   425

новятся очевидными. Мы не можем сконструировать феноменологическую психологию, которая может разделяться всеми в той же мере, в какой может разделяться всеми физика. То, что прямо и непосредственно испытывается как квалиа одним индивидом, не может в полной мере,разделяться другим индивидом, находящимся в роли наблюдателя. Индивид может сообщить о своем опыте наблюдателю, но такой отчет всегда будет неполным, нечетким и включенным в ее или его личностный контекст. Мало того, что квалиа мимолетны, но дело еще и в том, что вмешательства с намерением исследовать их, могут изменить их непредсказуемым образом. Кроме того, в субъективном опыте каждого многие сознательные и неосознаваемые процессы представлены одновременно. Люди могут иметь собственные теории относительно всеобщего характера переживаний их индивидуального сознания, но эти теории никогда не станут научными. Потому что у других наблюдателей нет возможности адекватного экспериментального контроля, доступного им.

   Пикантный парадокс: чтобы создать физику, я использую свое сознание, свои образы восприятия и личностные впечатления. Но в своей межличностной коммуникации я оставляю их за пределами своего описания, уверенный, что другие наблюдатели с их собственными индивидуальными сознаниями могут осуществить предписанные манипуляции и достичь сопоставимых экспериментальных результатов. Когда по некоторым причинам квалиа действительно вторгаются в интерпретации, экспериментальный рисунок меняется, чтобы исключить такие эффекты; разум устраняется из природы.

   Но в исследовании сознания мы не можем игнорировать квалиа. Дилемма заключается в том, что феноменальный опыт — это опыт от первого лица и на первый взгляд кажется, что это делает невозможным формулирование полностью объективного или каузального объяснения. Полностью ли безнадежна эта ситуация?

   Думаю, что нет. Но какие альтернативы открыты для нас, если мы хотим осуществить научный анализ сознания? Одна из них, которая определенно не кажется подходящей, — полностью игнорировать реальность квалиа, формулируя теорию сознания, которая имеет целью только своим описанием передать гипотетическому лишенному квалиа наблюдателю («qualia-free» observer), что значит чувствовать теплоту, видеть зелень и т. д. Иными словами, это попытка предло-

426

жить теорию, основанную на разновидности Божественного видения сознания (God's-eye view of consciousness). Но ни одна научная теория любого рода не может быть представлена без уже принимаемого допущения, что наблюдатели имеют как ощущения, так и восприятия. Думать иначе равносильно тому, чтобы потворствовать ошибкам теорий, которые предлагают синтаксические формулировки, нанесенные на карту объективистских интерпретаций — теории, которые игнорируют телесность как источник смыслообразования. Не существует лишенных квалиа научных наблюдателей.

   Если мы исключаем такой подход, какие другие ресурсы у нас имеются? Я полагаю, есть один, связанный с тем фактом, что человеческие существа находятся в привилегированном положении. Хотя мы, может быть, и не единственные животные, наделенные сознанием, мы (возможно, за исключением шимпанзе) — единственные, обладающие самосознанием. Мы — единственные животные, способные к языку, могущие моделировать мир вне настоящего момента, способные давать отчеты, обучаться и соотносить наши феноменальные состояния с данными физики и биологии.

   Это обеспечивает возможность подойти к проблеме квалиа. Как основу для теории сознания разумно допустить, что в точности так же, как и у нас самих, квалиа существуют и у других человеческих существ, наделенных сознанием, независимо оттого, рассматриваются ли они как научные наблюдатели или как субъекты. (Неважно, являются ли эти квалиа в точности теми же у всех наблюдателей, важно только, что они существуют.) Далее, мы можем принять человеческие существа как лучший канонический референт для изучения сознания. Это обусловлено тем, что субъективные отчеты людей (human subjective reports) (включая те, что касаются квалиа), их действия, а также все структуры и функции мозга могут быть скоррелированы. После построения теории, основанной на допущении, что квалиа присущи человеческим существам, мы можем по-новому взглянуть на некоторые свойства квалиа, основанные на этих корреляциях. Именно наша способность давать отчет и соотносить, а не индивидуально переживаемые квалиа, открывает возможность научного исследования сознания.

   Это квалиа-допущение основывается на различении высокоуровневого и первичного сознания. Высокоуровневое сознание основано на наличии прямого осознавания у людей, владеющих

427

языком и имеющих субъективную жизнь, о которой можно составить отчет. Первичное сознание может быть составлено из элементов феноменального опыта, таких как ментальные образы, но оно ограничено временем в пределах измеримого настоящего, знаменуется отсутствием концептов самости, прошлого и будущего, и лежит за пределами прямого дескриптивного отчета индивида с его собственной точки зрения. Соответственно, существа, обладающие только первичным сознанием, не могут конструировать теории сознания — даже ошибочные!

   Исследовательская программа, основывающаяся на допущениях, которые я обсуждал, имеет множество внутренних трудностей. Сначала мы должны построить модель для первичного сознания, надстроить над ней модель для высокоуровневого сознания, и затем начать проверять связи каждой из них с человеческим феноменальным опытом. Чтобы не противоречить эволюционному допущению, эта процедура должна объяснить, как первичное сознание эволюционировало, и затем показать, как из него родилось высокоуровневое сознание. Порядок экспериментального исследования (которое, согласно квалиа-допущению, должно основываться на корреляциях, полученных главным образом на людях) должен поэтому быть в точности противоположен теоретическому, которое обязано начинать с эволюционных предшественников людей.

   Надеюсь, теперь ясно, почему биологическая теория, базирующаяся на трех наших допущениях, не может принять «божественной точки зрения» (God's-eye view). Как ученые, мы не можем ожидать от какой бы то ни было теории сознания, чтобы она путем лингвистического описания делала очевидным для гипотетических живых существ, лишенных квалиа (qualia-free), что представляют собой квалиа. Чтобы поддерживать межличностную коммуникацию и осуществлять научное взаимодействие, мы должны допустить квалиа. Квалиа не могут быть получены выводным путем как следствия из теории. Это, однако, не означает, что различные качества не могут быть теоретически разграничены в терминах модальности, интенсивности, континуальности или их темпоральных и пространственных свойств. Не значит это также и то, что После того, как мы ввели квалиа-допущение, мы не можем рассмотреть подлинный механизм, посредством которого квалиа возникают. Наше космологическое сравнение пока так далеко не

428

простирается: мы можем попросить современную физику объяснить некоторые аспекты самых первых мгновений начала Вселенной, не противореча представлениям, предлагаемым современной физической теорией. Но мы не можем попросить физическую теорию, чтобы она дала удовлетворительный ответ на вопрос Готфри-да Лейбница, почему существует нечто, а не ничто.

   Как окажется после того, как мы рассмотрим модели для первичного и высокоуровневого сознания, можно с пользой для дела взглянуть на квалиа как на формы высокоуровневой категоризации, как на отношения, сообщаемые самому себе, и затем — несколько менее удачно — сообщаемые другим, обладающим тем же ментальным оснащением. Такое сжатое утверждение вряд ли может удовлетворить. Но вместо того, чтобы развивать его сейчас, я опишу модель первичного сознания, основанную на трех наших допущениях, которая оказывается непротиворечащей фактам, касающимся структуры и функций мозга. Элементы этой модели включают в себя несколько вышеупомянутых систем, а именно те, которые дают начало означиванию/оценке (give rise (о value), перцептивной и концептуальной категоризации и памяти. Динамика модели зависит от особого рода вновь возвращающегося круга (или повторного вхождения в круг). Вот почему я объяснил эти вопросы подробнее в другом месте. (Я пока отставлю квалиа в стороне, но вернусь к ним позже, когда буду рассматривать высокоуровневое сознание.)

 

Первичное сознание

Модель, которую я предложил, имеет несколько частей. (А вы бы поверили модели сознания, имеющей только одну часть?) Прежде чем описать их взаимодействие, я хочу сказать несколько слов о каждой части, поскольку это может сделать более ясным их взаимодействие. Существуют, вообще говоря, два вида организации нервной системы, которые существенны для понимания того, как сознание эволюционировало. Эти системы очень различны по структуре, хотя обе состоят из нейронов. Первая — ствол головного мозга вместе с лимбической (гедонистической) системой, — системой, имеющей дело с аппетитом, сексуальным и консумматорным (потребительским) поведением, развившей паттерны защитного поведения. Это ценностная система/система приписывания зна-

429

чений (value system); она экстенсивно связана с многими органами тела, эндокринной системой и автономной нервной системой. Совместно эти системы регулируют сердечный и дыхательный ритм, потоотделение, пищеварительную функцию и т. п., также как и телесные циклы, относящиеся ко сну и сексу. Неудивительно, что циклы/цепи в этой лимбическо-стволовой системе часто организованы в петли, они реагируют относительно медленно (в пределах от секунд до месяцев) и не состоят из детальных карт. Они были отобраны в ходе эволюции, чтобы обеспечивать функционирование тела, а не для того, чтобы соответствовать огромному числу непредвиденных сигналов внешнего мира. Эти системы развились рано, чтобы заботиться о телесных функциях; они — системы внутреннего мира.

   Вторая основная форма организации нервной системы совершенно отлична. Она называется таламокортикальной. (Таламус, центральная мозговая структура, состоит из множества ядер, которые связывают сенсорные и другие мозговые сигналы с корой головного мозга.) Таламокортикальная система состоит из таламуса и кортекса, действующих совместно. Эта система сформировалась, чтобы получать сигналы от сенсорных рецепторов и передавать их произвольно сокращающимся мышцам. Это очень быстрая с точки зрения своих ответов система (передача сигнала занимает от миллисекунд до секунд), хотя ее синаптические связи претерпевают некоторые изменения, которые длятся всю жизнь. Как мы видели, ее главная структура, кора головного мозга, организована в виде множества карт/отображений которые получают сигналы от внешнего мира через таламус. В отличие от лимбическо-стволовой системы мозга она не содержит нервных узлов/ганглиев в таких количествах, как сильно связанные, слоистые локальные структуры с массово переплетенными связями со множеством повторных вхождений. Во многих местах они топографически переплетаются. Кора головного мозга — структура, приспособленная к тому, чтобы получать насыщенные и быстрые серии сигналов от внешнего мира одновременно через каналы многих сенсорных модальностей — взгляд, прикосновение, вкус, запах, слух, чувство телесной сопряженности (joint sense) (выражающее ощущение положения ваших конечностей). Она развилась позже, чем лимбическо-стволовая система, для обеспечения все более усложняющегося

430

поведения и категоризации событий, происходящих в мире. Чтобы управляться с временем, также как и пространством, наряду с корой головного мозга эволюционировали кортикальные придатки/структуры (cortical appendages) — мозжечок, базальные ганглии и гиппокамп — чтобы человек мог иметь дело с последовательностью как в фактическом движении, так и в памяти.

   Эти две системы, лимбическо-стволовая и таламокортикальная, оставались взаимосвязанными на протяжении всего процесса, эволюции. Начавшая развиваться позднее кортикальная система обслуживала поведение, связанное с научением, которое было адаптивным по отношению к возрастающей сложности окружающей среды. Поскольку это поведение явно было отобрано, чтобы служить физиологическим нуждам и ценностям, опосредованно связанным с более ранней лимбическо-стволовой системой мозга, эти две системы должны быть увязаны таким образом, чтобы их действия могли быть согласованы. Действительно, такое согласование — ключевая часть научения. Если кортекс имеет дело с категоризацией мира, а лимбическо-стволовая система с означиванием и оцениванием (или с приписыванием значений эволюци-онно отобранным физиологическим паттернам), тогда научение может быть понято как средство, за счет которого категоризация осуществляется на основе оценки, чтобы вылиться в адаптивные изменения поведения, которые удовлетворяют оценке.

   Разумеется, научение встречается и у животных, которые не демонстрируют никаких признаков сознательного поведения. Но у некоторых видов, обладающих кортикальной системой, категоризация отдельных, каузально не связанных, частей мира может быть скоррелирована и объединена в сцену. Под сценой я подразумеваю упорядоченное в пространстве и времени множество категоризации известных и неизвестных событий, некоторые с необходимой физической или каузальной связью с другими событиями в той же сцене, а некоторые без нее. (Ву a sc?ne I mean a spatiotemporally ordered set of categorizations of familiar and nonfamiliar events, some with and some without necessary physical or causal connections to others in the same sc?ne.) Преимущество, обеспечиваемое способностью конструировать сцену, состоит в том, что события, которые могли иметь значимость в рамках прошлого научения животного, могут быть соотнесены с новыми событиями, независимо от того, связа-

431

ны ли они между собой каузально во внешнем мире. Что еще более важно, так это то, что данное отношение может быть установлено в рамках требований ценностных систем отдельного животного. Таким образом, выделенность события определяется не только его положением и энергией в физическом мире, но также и его относительной значимостью/ценностью, которая определяется прошлым опытом данного животного как следствие его научения.

    Именно эволюционное развитие способности создавать сцену привело к возникновению первичного сознания. Очевидно, что для того, чтобы такое новое порождение прижилось, оно должно было увеличивать адаптивность носителей этой способности. Но прежде чем рассмотреть, как это произошло, рассмотрим саму модель.

   Возникновение первичного сознания, согласно модели, зависит от эволюции трех функций. Две из этих составляющих эволюционного развития необходимы, но не достаточны для сознания. Первая — это развитие кортикальной системы таким образом, чтобы когда концептуальные функции появились, они могли быть строго привязаны к лимбической системе, расширяя уже существующие способности осуществлять научение. Вторая — развитие нового вида памяти, основанной на таком увязывании. В отличие от системы перцептивной категоризации, эта система концептуальной памяти способна категоризировать ответы в различных мозговых системах, которые осуществляют перцептивную категоризацию, и она делает это в соответствии с требованиями лимбическо-стволовой системы оценок. Эта «ценностно-категориальная/ оценочно-категориальная» память («value-category» memory) позволяет концептуальным ответам совершаться на основе совместного взаимодействия таламокортикальной и лимбическо-стволовой систем.

   Третья и ключевая эволюционная составляющая обеспечивает достаточные условия для возникновения-первичного сознания. Это особый воспроизводящийся контур (цикл с множественными повторными входами), который возник в ходе эволюции как новый „компонент нейроанатомии. Этот контур учитывает непрерывный повторяющийся обмен сигналами между ценностно-категориальной памятью и ведущимися глобальными картированиями с перцептивной категоризацией в реальном времени. Животное

432

без этих новых повторяющихся связей может осуществлять перцептивную категоризацию в различных сенсорных модальностях и может даже развить концептуальную оценочно-категориальную (ценностно-категориальную) память. Однако такое животное не может связать перцептивные события в разворачивающуюся сцену. С возникновением новых повторно возобновляемых контуров в каждой модальности концептуальная категоризация сопутствующих перцепций может осуществляться до того, как эти перцептивные сигналы длительно осуществляют вклад в эту память. Взаимодействие между особого рода памятью и перцептивной категоризацией дает начало первичному сознанию. Этот процесс бутстрапа1 происходит во всех сенсорных модальностях параллельно и синхронно, давая начало соответствующим повторяющимся контурам в мозге, и таким образом обеспечивая возможность конструирования сложной сцены. Когерентность этой сцены координирована концептуальной ценностно-категориальной памятью, даже если индивидуальные события перцептивной категоризации, входящие в нее, каузально независимы.

   Мое использование слово «сцена» призвано передать идею, что ответы на происходящие в мире примерно одновременные события связаны множеством повторяющихся процессов. Как существа, обладающие высокоуровневым сознанием, мы воспринимаем первичное сознание как «картинку» или «ментальный образ» осуществляющейся категоризации событий. Но как мы увидим, когда будем исследовать высокоуровневое сознание, не существует действительных образов или набросков в мозге. «Образ» — это корреляция между различными видами категоризации.

   Подведем итог: мозг осуществляет процесс концептуальной «самокатегоризации». Самокатегоризация обеспечивается за счет увязывания прошлых перцептивных категорий с сигналами от ценностной системы, процесса, выполняемого кортикальной системой, способной к концептуальному функционированию. Эта ценностно-категориальная система затем взаимодействует через повторяющиеся связи с областями мозга, производящими непрерывную перцептивную категоризацию событий и сигналов, исходящих от внешнего мира. Перцептивное (феноменальное)

 

1 Самонастройки, самосовершенствования.

 433

восприятие/перцептивный (феноменальный) опыт возникает из соотнесения с концептуальной памятью множества совершающихся перцептивных категоризации. Первичное сознание — некий род «помнимого настоящего», «настоящего, удерживаемого в памяти» («remembered presents).

   Эти представления иллюстрируются в схеме 1. Хотя диаграмма слабо передает сложность вовлеченных нервных связей, она высвечивает ряд моментов. Первый касается того, что мы можем назвать «я» и «не-я» компонентами. (Под «я», самостью в этом контексте я подразумеваю уникального биологического индивида, а не социально сконструированное «человеческое» «я»1. Внутренняя составляющая телесности человека или внутренние системы (the self, or internal systems), возникают из взаимодействия между лим-бической и кортикальной системами. Это отличает их от систем, ориентированных на внешний мир (outside-world systems), которые чисто кортикальны.

   Второй момент имеет отношение к формированию ценностно-категориальной памяти. Эта концептуальная память зависит от постоянного взаимодействия между системами, регулирующими внутреннее функционирование организма, и системами, ориентированными на внешний мир (between self and world systems). Третий момент касается осуществления перцептивной категоризации в реальном времени и параллельно для каждой сенсорной модальности посредством кортикальной системы, включающей органы сукцессии2 (organs of succession). Финальный и ключевой момент знаменует возникновение первичного сознания: скоррелированную сцену, которая складывается на основе функции повторно

  

1 Вообще термин «self» переводится как «я», самость, но по характеру следую­щего далее текста разумно предположить, что автор подразумевает телесность человека как биологическое образование, поскольку иной раз прямо уточня­ет его как «внутренние системы». Причем, очевидно, имеет в виду тот аспект телесности, который связан с обеспечением внутреннего функционирования организма, поскольку далее выделяются также и outside-world systems — что можно перевести как «системы, ориентированные на обеспечения взаимодей­ствия с внешним миром». Поэтому в контексте данного подхода я бы перевела выражение self как «биологический организм», или же «составляющая теле­сности, ориентированная на поддержание внутреннего функционирования», или «внутренняя составляющая телесности». — И. Б.

2 Органы, обеспечивающие непрерывность, последовательность действия.

434

 

Схема 1. Модель первичного сознания. Прошлые сигналы, отнесенные к оценкам (установленным внутренними системами контроля) и катетеризованные сигналы от внешнего мира, коррелируются и ведут к возникновению памяти в концептуальных зонах. Эта память, способная к концептуальной категоризации, привязывается за счет повторно активируемых путей к текущей перцептивной категоризации сигналов мира (жирные линии). Результатом этого процесса является возникновение первичного сознания. Когда оно осуществляется через многие модальности (зрение, осязание и т. д.), первичное сознание предстает в виде «сцены», составленной из объектов и событий, некоторые из которых каузально не связаны. Животное, наделенное первичным сознанием, может, однако, связать эти объекты и события через память посредством его предыдущего ценностно-нагруженного опыта.

 435

используемых связей между кортикальными системами, опосреду­ющими концептуальную ценностно-категориальную память, и та-ламокортикальными системами, которые осуществляют сквозную перцептивную категоризацию всех сцен.

Заметим, что первичное сознание, в том виде, как я охарактеризовал его, с необходимостью имеет Джеймсовы свойства: оно индивидуально (его обусловливают системы, обеспечивающие внутреннее функционирование организма, («self» systems contribute to it), оно континуально и при этом изменчиво (поскольку сигналы как внешнего, так и внутреннего мира меняются), и оно интенциональ-но (с необходимостью опирается на сигналы внутренне данного или внешнего мира, производные попеременно от вещей и событий). Если бы схема 1 была реитерирована в серию шагов во времени, это подчеркнуло бы джеймсовы свойства первичного сознания и тот тип перцептивного бутстрапа, который первичное сознание представ­ляет. Джеймсовы свойства подчеркивают поток сознания, его «до» и «после». В сознательном процессе текущая безоценочная перцептивная категоризация взаимодействует с ценностно-доминирующей памятью. Это происходит до того, как перцептивные события вносят вклад в изменение этой памяти. Когда такие события действительно осуществляют изменение этой памяти, они, в целом, больше не на­ходятся в зоне активного внимания или в помнимом настоящем, т. е. они больше не находятся в первичном сознании.

Каково эволюционное значение подобной системы? Очевидно, первичное сознание должно быть реально действующим, субстан­циальным образованием, если предложенное биологическое объ­яснение корректно. Сознание не является просто эпифеноменом. В соответствии с теорией отбора нейрональных групп, первичное сознание помогает абстрагировать и организовывать во внутрен­нем мире сложные изменения в окружающей среде, включающей множественные параллельные сигналы. Хотя некоторые из этих сигналов могут не иметь прямых каузальных связей во внешнем мире, для животного они могут быть важными индикаторами опас­ности или награды. Это происходит потому, что первичное созна­ние увязывает их характеристики в рамках выделенное™, опреде­ляемой прошлой историей живого существа и его ценностями.

Первичное сознание обеспечивает средства соотнесения данных, касающихся настоящего момента индивида, с его действиями

 

436

и наградами в прошлом. Организацией скоррелированной сцены оно обеспечивает адаптивный путь направления внимания в ходе реализации последовательностей сложных обучающих задач. Оно также дает эффективные средства корректировки ошибок. Эти действия могут осуществляться и без конструирования сцены. Но кажется вероятным, что животное с первичным сознанием будет способно к генерализации своей способности научения, используя многие другие источники, быстрее, чем животное, лишенное такой способности. Сознание, я повторяю, субстанциально и позволяет увеличивать эволюционную приспособленность носителей.

   Первичное сознание требуется для эволюции высокоуровневого сознания. Но оно ограничено малым интервалом запоминания вокруг момента времени, которое я называю настоящим. В нем не представлено точное понятие или концепт личностного «я», и оно не обеспечивает способность моделировать прошлое или будущее как часть скоррелированной сцены. Животное, обладающее первичным сознанием, видит комнату таким образом, каким лучи света освещают ее. Только то, что находится в световом пучке, находится в точности в помнимом настоящем; все остальное — темнота. Это не значит, что животное с первичным сознанием не может иметь долговременной памяти или действовать на ее основе. Конечно, может. Но, в целом, оно не может быть осознанным относительно этой памяти, или планировать отдаленное будущее для себя, базирующееся на этой памяти.

   Где находятся зоны локализации, опосредующие первичное сознание? Я уже писал о том, что, возможно, определенные контуры в таламусе, между кортексом и таламусом, связывающие одну кортикальную зону с другой, могут быть местом расположения ключевых повторно активируемых контуров. Я не буду перегружать эту дискуссию нейроанатомией (см. схему 1, чтобы получить представление о названиях вовлеченных зон). Тем не менее, полезно упомянуть, что, как показали когнитивные тесты, определенные мозговые повреждения ведут к выборочной утрате точного осознанного распознавания сигналов внутри данной перцептивной области, которые, однако, как показывают результаты психологического тестирования людей, находящихся в состоянии аффекта, распознаются имплицитно.

   Хороший пример — пациенты, страдающие прозопагнозией (prosopagnosia) — неспособностью распознавать лица как таковые. Хотя у них отсутствует осознанное распознавание лиц, некоторые

   437

из них, хотя и отрицают, что узнают лица своих супругов, в тестах ведут себя так, что это свидетельствует о наличии выраженного различающего знания такого рода. Другой пример — слепые. Индивиды с повреждениями в первичной зрительной коре говорят о слепоте — у них полностью отсутствует осознание видения, — но когда их тестируют, могут локализовывать объекты в пространстве. Я упоминаю эти примеры, чтобы отметить, что они могут быть объяснены разрушением (внутри соответствующих перцептивных областей) повторно активируемых нервных узлов, которое я постулировал как важное условие для возникновения первичного сознания. Отложим пока обсуждение тестов для сознания.

   Предваряя обсуждение высокоуровневого сознания, необходимо сказать несколько слов о некоторых трудно разрешимых, но постоянно возникающих вопросах. Первый: какие животные имеют первичное сознание? Я действительно не могу ответить на него иначе, как сославшись на человека как на референтный объект, о чем мы уже говорили. Есть разумные основания предполагать, что шимпанзе наделены им. По всей вероятности, большинство млекопитающих и некоторые птицы могут иметь его, хотя мы можем судить об этом лишь по косвенным признакам. К сожалению, такие тесты — только нейроанатомические или поведенческие (основанные не на знаковой коммуникации или отчете). Если мозговые системы, которых требует предлагаемая модель, репрезентируют единственный эволюционный путь к первичному сознанию, мы можем быть с полным на то основанием уверены, что животные, не наделенные кортексом или его эквивалентом, не имеют его. Поразительно, что холоднокровные животные с примитивной корой будут иметь жесткие ограничения по вопросу первичного сознания, потому что их ценностные системы и ценностно-категориальная память не имеют достаточно стабильной биохимической среды, позволяющей установить соответствующие взаимосвязи с системой, которая может поддержать (обеспечивать) такое сознание. Так, если относительно змей это еще можно допустить (хотя этот вопрос неясен, все зависит от температуры), то лобстеры определенно им не обладают. Если дальнейшее исследование подтвердит это предположение, то сознанию около 300 миллионов лет.

 

Перевод И. Бесковой

 

Эделъман Дж. Сознание: помнимое настоящее //Эволюционная эпистемология. Антология - М.: Центр гуманитарных инициатив, 2012. - С. 419-438