Б.Рассел

ЛОГИКА И ОНТОЛОГИЯ

(1957)

Цель моей статьи - во-первых, обсудить работу Дж.Ф.Варнока “Метафизика в логике”, опубликованную в Исследованиях по концептуальному анализу под редакцией профессора Энтони Флу, а затем высказать то немногое, что я должен сказать о своём собственном мнении на этот счёт. Начнём с нескольких общих замечаний. М-р Варнок принадлежит к школе “Философия без слез”, названной так потому, что она делает философию намного более лёгкой, чем та когда-либо до этого была: для того чтобы быть компетентным философом, необходимо только изучить книгу Фаулера Употребление современного английского языка, аспиранты могут обратиться к книге Королевский английский, но этой книгой нужно пользоваться с осторожностью, поскольку, как показывает её название, она несколько устарела. М-р Варнок утверждает, что нам не следовало бы “навязывать лаконичную простоту логики мучительной сложности языка”. Его интересует дискуссия по поводу квантора существования, и он считает важным указать на то, что ряд утверждений, которые логики объединяют под единым символом $ , представлены в обычной речи различными фразами. На этом основании он предполагает, что общее понятие, выраженное посредством $ , искусственно и не имеет особой важности. Мне кажется, что это совершенно абсурдный вывод. Возможно, я смогу проиллюстрировать его абсурдность с помощью басни.

Некогда давным-давно на берегу реки обитало племя. Говорят, что река называлась “Исис”, а те, кто жил возле неё, - “исидиане”, но возможно это более поздние наслоения на оригинальную легенду. Язык племени включал слова “пескарь”, “форель”, “окунь”, “щука”, но не содержал слова “рыба”. Часть исидиан, спустившись вниз по реке несколько дальше обычного, поймали то, что мы называем сёмгой1. Немедленно завязался бурный спор: одни утверждали, что это существо - разновидность щуки; другие настаивали, что оно неприятно на вид и опасно, а потому любой, кто упомянет о нём, будет изгнан из племени. Это положение дел застал странник, прибывший с берега другого потока и презираемый за хромоту. “В языке нашего племени, - сказал он, - есть слово 'рыба', которое мы применяем равным образом и к пескарю, и к форели, и к окуню, и к щуке, а также и к этому созданию, вызвавшему столь бурный спор”. Исидиане вознегодовали. “Что означа-

1cм.: Crotchet Castle, часть IV.

169

ет, - говорили они, - использование таких новомодных слов? В нашем языке всё, что мы вылавливаем из реки, имеет название, так как это всегда или пескарь, или форель, или окунь, или щука. Ты можешь выступать против этого взгляда, ссылаясь на прецедент, имевший место в нижних пределах нашего священного потока, но мы думаем, что лингвистически экономичнее было бы принять закон о том, чтобы этот случай не упоминался. Таким образом, мы относимся к вашему слова 'рыба' как к примеру бесполезного педантизма”.

Эта басня пародирует аргумент м-ра Варнока против квантора существования. “Квантор существования” есть общее понятие, аналогичное понятию “рыба”. Применённый к именам, он подобен пескарю, применённый к предикатам - форели, применённый к отношениям - окуню и т.д. Тот факт, что в обычной речи люди используют различные слова по разным поводам тогда, когда логик использует квантор существования, обусловлен тем, что люди, не изучавшие логику, не достигли самой общей идеи, представленной посредством Э, подобно тому, как исидиане из басни не достигли общей идеи “рыба”. М-р Варнок говорит, что квантор существования смешивает то, что различает обыденная речь. Это в точности соответствует тому, как если бы исидиане сетовали на то, что человек, который использует слово “рыба”, путает пескаря со щукой. М-р Варнок говорит “о неоценимой сложности обычной речи”. Я не отрицаю, что в обычном словоупотреблении имеют место различения, которые не используются в логике. В обычную речь закладывается выражение наших собственных эмоций. Если мы говорим, что такой-то является отъявленным негодяем, или что такой-то, к несчастью, не всегда поступает в соответствии с моральными нормами, фактический элемент и в том, и в другом утверждении совпадает, но наша эмоциональная установка в отношении одного и того же факта отличается в обоих случаях.

М-р Варнок обдуманно и сознательно игнорирует всё, что сделали логики для прояснения проблем, с которыми он намеревается иметь дело. Обыгрывая высказывание “Валгалла - мифологична”, он не упоминает какую-либо ясную теорию, в соответствии с которой высказывания, выглядевшие как высказывания о Валгалле, на самом деле представляют собой высказывания о “Валгалле”. Эта теория может быть верной или ошибочной, но я не могу увидеть оправдание для претензии на то, что такой теории не существует. В начале своей статьи он говорит нам, что центральный вопрос, который его интересует, это вопрос “Существуют ли абстрактные сущности?” Затем он возражает против логической интерпретации слова 'существует', и на этом основании (я, по крайней мере, не

170

смог найти в его статье другого) оставляет свой центральный вопрос без ответа, и, по-видимому, с его точки зрения, такой ответ не возможен. Он совершенно справедливо замечает, что использование слова “нечто” в обычной речи не влечет существования такой вещи, и приводит в качестве примера суждение “нечто является простым числом”, которое, как он говорит, “несколько необычно и озадачивает”. Ему не приходит в голову, что язык математической логики превосходит обычный язык как в точности, так и в общности. Если имеется двенадцать предметов и двенадцать имён, легко может случиться так, что обычная речь припишет все двенадцать имён всем двенадцати предметам. Обычная речь обладает двумя противоположными недостатками: в ней часто используется одно слово с множеством значений и много слов с одинаковым значением. Первый недостаток можно проиллюстрировать следующим предложением: “Существование Ромула сомнительно, поскольку существуют причины, ставящие под вопрос доверие к существующим легендам о первом веке существования Рима”. Противоположный недостаток, когда несколько выражений имеют одинаковое значение, иллюстрируется в исследовании м-ра Варнока, когда он рассматривает предложения “Имеются простые числа”, “Львы всё ещё существуют в Африке”, “На Луне есть пятна”. Последняя фраза, как ему представляется, не влечёт существования пятен; он отвергает её только на том основании, что большинство людей ею не пользуется. Логик считает, что предпочтителен тот язык, в котором одно имя приписывается одному предмету. И когда я говорю “предпочтителен”, я не имею в виду “предпочтителен” для повседневного употребления, но “предпочтителен” при попытке точно высказаться о мире.

Теперь я приступаю к частному вопросу о “существовании”. Я настаиваю - и считаю, что это имеет большое значение в избежании путаницы - что слово “существование” в его обычном употреблении приводит к синтаксической путанице и является источником многих метафизических путаниц. Возьмём, например, следующее рассуждение: “моё данное ощущение существует; это дано в моём ощущении; следовательно, это существует”. Я утверждаю, что обе посылки могут быть истинными, а заключение лишено смысла. Последнее невозможно прояснить в обыденном языке. Это аргумент против обыденного языка. Я утверждаю, что единственное законное понятие, которое можно привлечь, это понятие, представленное посредством $ . Это понятие может быть определено следующим образом: возьмём выражение fх, содержащее переменную х, и становящееся пропозицией, когда переменной приписывается значение; мы говорим, что выражение ($ x).fx должно озна-

171

чать, что существует, по крайней мере, одно значение х, для которого fx является истинным. Сам я предпочёл бы относиться к этому как к определению “существует”, но если бы я так поступил, то не достиг бы понимания.

Когда мы говорим “существует” или “существуют”, из истинности наших суждений не следует, что-то, о чём мы говорим как о существующем, является частью содержимого мира, если намеренно использовать туманную фразу. Математическая логика допускает высказывание “существуют числа”, а металогика - высказывание “числа являются логическими фикциями или символическими конвенциями”. Числа представляют собой классы классов, а классы являются символическими конвенциями. Попытка перевода $ на обычный язык непременно заканчивается неудачей, поскольку переводимое понятие - одно из тех понятий, которые неизвестны в рамках обычного словоупотребления. Высказывание “существуют числа” должно интерпретироваться с помощью более детально разработанного способа. Прежде всего, нужно начать с некоторой пропозициональной функции, например fx, затем определить “число предметов, имеющих свойство f”, далее определить “число” как то, “что является числом предметов, имеющих то или иное свойство”. С помощью этого мы получим определение пропозициональной функции “п есть число” и найдём, что если заменить п на то, что мы определили как “1”, получится истинное высказывание. Это и есть как раз то, что мы имеем в виду, когда говорим о существовании по крайней мере одного числа. Но в обыденном языке очень трудно показать, что мы не высказываемся о реальности чисел на платонический манер.

Отношение логики к онтологии фактически очень комплексно. Мы можем в некоторой степени отделить лингвистические аспекты проблемы от аспектов, связанных с онтологией. Лингвистические проблемы, по крайней мере в теории, поддаются точному решению, но онтологические проблемы остаются гораздо более туманными. Однако чисто лингвистические проблемы имеют онтологическую подоплёку, хотя и достаточно неясную. Предложения составлены из слов, и если они должны быть пригодными для утверждений о фактах, то, по крайней мере, некоторые слова должны удовлетворять тому роду отношений к чему-либо ещё, который называется “значение”. Если официант в ресторане говорит мне:

“У нас есть очень хорошая свежая спаржа”, я буду справедливо рассержен, если он объяснит, что его замечание было чисто лингвистическим и не имело отношение к какой-либо действительной спарже. Этот уровень онтологических обязательств затрагивается во всём обычном словоупотреблении. Но отношение слов к отлич-

172

ным от них объектам различается в соответствии с интересующим родом слов, и это приводит к логизированной форме учения о частях речи. Если предложение должно иметь значение, если оно не является предложением чистой логики, некоторые из составляющих его слов должны на нечто указывать, хотя другие слова могут и не иметь значение. Предложение не могло бы осмысленно содержать фразу The Qween of England [королева Англии], если бы в мире не существовало нечто такое, на что указывали бы слова Qween [королева] и England [Англия], но совсем не обязательно, чтобы существовало нечто соответствующее слову the или слову of. Большая часть того, что в математической логике имеет отношение к онтологии, связана с уменьшением числа тех объектов, интеллигибельность которых мы предполагаем и которые необходимы для того, чтобы сделать высказывания осмысленными. Единственный довод в пользу подобной редуктивной процедуры связан с удалением опрометчивых и неоправданных предпосылок. Если наши обыденные эмпирические высказывания должны иметь значение, они обязаны (если они не являются лингвистическими) указывать на нечто во внешнем мире. Таким образом, встаёт чисто техническая проблема: что представляет собой тот минимальный словарь, который достаточен для утверждения того, в чём мы фактически уверены.

Предполагая, что этот вопрос решен, мы остаёмся с онтологической проблемой: какие отношения должны осуществляться между словами и предложениями, с одной стороны, и фактами с другой, если наши слова обязаны иметь значение, а предложения - нечто обозначать? Начнём с того, что из нашего словаря можно исключить все слова, которые имеют вербальное определение, так как мы всегда можем заменить их друг на друга. Иногда (если опускать детали) отношение слова к объекту достаточно ясно: мы знаем объект, на который указывает имя “Дуайт Д. Эйзенхауэр”; мы знаем, что обозначают названия цветов и т.д. Но имеются другие слова, в отношении которых мы испытываем значительные затруднения: если мы говорим “Александр предшествовал Цезарю”, мы чувствуем (возможно, ошибочно), что Александр и Цезарь имеют твёрдое значение. Но что обозначает слово “предшествовал”? Мы можем, в крайнем случае, представить универсум, включающий только Александра, или только Цезаря, или только их обоих. Это тот тип предметов, который приводит к вере в субстанцию и к сомнению в универсалиях. В данном случае, потребности языка снова ясны, а метафизические импликации этих потребностей туманны. Мы не в состоянии обойтись без таких слов как

173

“предшествует”, но они, по-видимому, не указывают на кирпичики универсума так, как это удаётся именам собственным.

Вопрос “Существуют ли универсалии?” поддаётся различным интерпретациям. В первом случае он может быть интерпретирован в смысле квантора существования. Мы можем сказать: “Существуют предложения, содержащие два имени и слово, обозначающее отношение, и без таких предложений многие утверждения о фактах, в которых мы уверены, знать было бы невозможно”. Далее можно сказать, что так же, как имена в таких предложениях указывают на объект, так и слова, обозначающие отношения, должны указывать на нечто экстралингвистическое. То, что Александр предшествовал Цезарю, - факт, и этот факт состоит не только из Александра и Цезаря. Ясно, что слово, обозначающее отношение, служит той цели, что даёт нам возможность нечто утверждать о фактах, которые в противном случае были бы неустановимы. Пока, я думаю, мы находимся на твёрдом основании. Но я не думаю, что из этого в каком-либо смысле вытекает существование “предмета”, называемого “предшествованием”. Слово, обозначающее отношение, только тогда используется корректно, когда соответствует отношениям.

В той же степени это применимо и к предикатам. Куайн* находит специфические затруднения в случае, когда предикаты или слова, обозначающие отношения, появляются в качестве мнимых переменных. Возьмём, например, высказывание “Наполеон имел все качества великого полководца”. Оно должно быть интерпретировано следующим образом: “чем бы ни было f, если из 'х был великим полководцем' следует fx, что бы не представлял собой х, тогда f (Наполеон)”. Из этого, по-видимому, вытекает, что f придаётся субстанциальность, которую при возможности необходимо избегать. Я думаю, это реальное затруднение, и не знаю как из него выйти. Мы определённо не можем обойтись без переменных, которые репрезентируют предикаты или слова, обозначающие отношения, но я предчувствую, что технически возможен механизм, который предохранял бы различия в онтологическом статусе между тем, что обозначается именами, с одной стороны, и предикатами и словами, обозначающими отношения с другой.

Использование математической логики не должно обосновывать онтологический статус там, где он может быть сомнительным, более того оно должно сводить к минимуму количество слов, имеющих смысл прямого указания на объект. Как общая точка зрения использовалось представление, что все целью числа являются сущностями, а те, кто не заходил так далеко, были по крайней мере убеждены, что число 1 является сущностью. Мы не можем это

174

опровергнуть, но можем доказать, что математики не в состоянии это обосновать.

Наконец, вопрос “Существуют ли универсалии?” является дву-смысленньм. В некоторых интерпретациях ответ определённо “да”; в других - убедительный ответ в настоящее время кажется невозможньм. То, что я должен сказать об онтологическом статусе универсалий, содержится в последнем разделе Исследование значения и истины*.

Бертран Рассел “Философия логического атомизма” – Томск, 1999. – С.- 168-174.