Крымский С.Б., Кузнецов В.И.

Мировоззренческие категории в современном естествознании.

2. ПОНЯТИЕ “МИР”. КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ СТРОЙ МИРОПРЕДСТАВЛЕНИЯ

Понятие “мир”, объективное содержание которого выступает предметом мировоззрения как высшей формы систематизации знания, всегда органически связывалось со всем комплексом фундаментальных проблем философии и прежде всего с ее основным вопросом — отношением сознания к бытию. Уже начиная с античного миросозерцания понятие “мир”, по замечанию К. Маркса, выступало как обозначение некой границы сознания. Под этой границей понималось не пространственное отмежевание идеального от реального, но тот предел, который выявляет внешнюю обусловленность сознания как с точки зрения конституирования его предмета, так и с точки зрения детерминированности, обусловленности суждений о нем. В свою очередь мир рассматривался как то, что не нуждается ни в чем, кроме себя самого, то есть как нечто самодостаточное и самодовлеющее.

В условиях поляризации философской мысли на два противоположные направления — материализм и идеализм, атеизм и религиозное мировоззрение — представление о мире требовало выяснения вопроса об его отношении к различного рода теургическим силам. Поскольку понятие “мир” во всех философских системах связывалось с чем-то самодовлеющим, то для различных вариантов пантеистической, деистической и религиозно окрашенной философии возникал острый вопрос о соотношении мира и богов. Этот вопрос решался или путем включения богов в мир как особых эфирных существ, что наблюдалось в античной философии; либо посредством выведения божественных сил за пределы мира в рамках представлений о сверхъестественных, потусторонних существах; либо, наконец, путем объявления самого мира божественным, адекватным или эквивалентным богу, как это имело место в пантеистических течениях.

Так, на протяжении всей истории патриотической и иной средневековой философии шла борьба по вопросу о том, имманентен ли бог миру или трансцендентен ему. Эта борьба и обнаружила невозможность сколько-нибудь строгого оперирования понятием “мир” без обращения к представлению о самодеятельной, самодетерминированной и самоактивной силе — субстанции как causa sui, причине самой себя. Мир тем самым представал как олицетворение субстанции — материальной или идеальной, божественной или естественной. Поскольку вне субстанциального подхода понятие “мир” оказывалось невозможным отдифференцировать от других понятий, то вполне ясно, что адекватное представление о сущем стало возможным лишь в рамках материалистической философии, которая не удваивает субстанцию и рассматривает мир как естественное осуществление материальной самодеятельной сущности вещей.

Субстанциальный подход к раскрытию понятия “мир” означает, что он может рассматриваться под углом зрения эффективной самодеятельности вещей как частей целого. Субстанции свойственно бесконечное внутреннее многообразие, раскрываемое через такую тотальную систему явлений, как мир, ибо только сфера мира может быть подлинной ареной ее адекватного проявления.

С субстанциальным подходом к миру была связана и другая существенная черта его атрибутивной характеристики — анализ закономерных основ организации бытия или так называемого миропорядка. Начиная с античности мир в этом аспекте рассматривался как космос, то есть как закономерно упорядоченная сфера явлений, альтернативная хаосу. Такой подход был свойствен и философии Ближнего и Среднего Востока, связанной с библейской традицией, для которой мир также выступал как упорядоченное потоком времени бытие, откристаллизованное на фоне “бездны”.

Важным мировоззренческим вопросом, вокруг которого разворачивалась борьба материалистических и идеалистических представлений о миропорядке, был вопрос о непрерывности и стационарности закономерностей бытия. Проблема заключалась в том, чтобы не допускать “пробелов” в причинной связи явлений, ибо любой такой пробел означал возможность чуда, божественного вмешательства. Вот почему даже материалистическая философия атомистов, в рамках которой оказывалось необходимым представление о пустоте, отождествляла эту пустоту с небытием для того, чтобы сделать невозможным всякое допущение прорыва причинных цепей или необходимости. Правда, такая точка зрения проводилась непоследовательно. Как отмечал К. Маркс в своей докторской диссертации, случайные эпикуровские отклонения атомов от прямой траектории в пустоте рассматривались двойственно: и как случайное дополнение к необходимости и как субъективная “свобода” атомов, их отклонение от причинности, “прорыв рока”. В последнем случае, подчеркивал К. Маркс, эпикуровские “отклонения” атомов ведут к противоречию с субстанциальным подходом, к переходу на позиции “самосознания” (свободы, которая “представляет собой упразднение атомистики”). Вот почему известный афоризм “природа боится пустоты” имеет не только конкретно физический смысл (перепад давлений и т. д.), но и мировоззренческий, ибо допущение пустоты связывалось с отсутствием материальных агентов и, следовательно, с “пробелом” в вещественном бытии, что ассоциировало возможность действия нефизических сил, прорыва причинности.

Не случайно поэтому вся история становления физики как науки была связана с противопоставлением теистической концепции “чуда” учению о непрерывном действии материальных сред, заполнению ими всех “пор” бытия. В известном смысле полемика между картезианством и ньютони-анством определялась тем, что концепция Ньютона, допускавшая дальнодействие через пустоту, предполагала в рамках деизма вмешательство бога в “мировой механизм” (в частности для предотвращения последствий гравитационного парадокса). В этом контексте картезианское представление о сплошном корпускулярном заполнении мировой среды, вихри которой образуют материальный мир, выражало материалистическую тенденцию преодоления возможности чуда (при всей непоследовательности дуалистической философии Декарта). Более сильным допущением в этом отношении явилась концепция эфира, в рамках которой отстаивалась идея континуальной заполненности мировых пространств.

Соответственно представлениям о мире как сплошной, непрерывной среде, очерчивающей действие естественных сил, вводилось и представление об особых типах физических реальностей, конституирующих бытие как мировую систему. Иначе говоря, представление о типологии миров или различии мировых сфер связывалось с различными типами физической реальности. Таким путем проводилось, например, деление подлунного и надлунного миров. Последний ассоциировался с реальностью, отличной от земного бытия. Эта реальность связывалась с особым субстратом — эфиром (в его античном понимании), с особыми закономерностями движения и его геометрическими представлениями (совершенные круговые орбиты всех надлунных тел), с особым течением времени— эоном, или вечностью, и т. д.

Представление о множестве физических реальностей пыталась преодолеть классическая механика, отстаивавшая универсальность лишь одного вида физического бытия — вещественного мира тел, подчиненных ньютоновой динамике. Но уже развитие электродинамики вводит отличную от вещного, телесного бытия реальность — поле и соответственно начинает оперировать объектами нетелесной природы — эфир, события, потенциальные сущности и т. д.

Представление о типах физической реальности как критерии подразделения миров предполагало рассмотрение понятия “мир” в виде некоторых предельных сфер функционирования тех или иных закономерностей, определяющих поведение тех или иных систем объектов. Исторически и логически понятие о мире на всем протяжении развития философской мысли связывалось с некоторой определенной и в этом смысле ограниченной своей спецификой сферой бытия. В античности мир выступает как некая модель полиса, имеющая определенные границы раскрытия своих качественных особенностей. Не случайно Аристотель определяет бесконечность как то, в чем существовать невозможно. Это соответствует и библейскому представлению о мире как круге, начертанном на лике бездны.

Правда, борьба с религиозными концепциями требовала непространственной трактовки границ мира, ибо идея конечной протяженности бытия допускала возможность сверхъестественных сил. Поэтому уже Эпикур рассматривал мир как единство явлений с неопределенным пределом, то есть допускающим различные виды границ, хотя сфера бытия и остается у него выделенной частью, отрезком бесконечности. Даже Лейбниц связывал силу материального бытия с “силой границы”, создающей то сопротивление, которое обеспечивает функционирование объективных, не зависимых от субъективного произвола факторов. Эта сила границы понадобилась Лейбницу для того, чтобы рассматривать материальное бытие по аналогии с идеальным в виде динамической системы. Но уже тот факт, что материальное бытие связывалось у него с некоторой качественной определенностью, свидетельствовал об эвристичности идеи цельной в своих особенностях системы материального мира.

Вообще вплоть до XVII в. никому даже в голову не приходило утверждать относительно мира, что “нельзя объять необъятное”. Мир считался созданным для человека, человекоразмерным и в этом смысле соответствующим человеческим возможностям охвата всего круга природных явлений в макроскопических представлениях. Такое понимание соответствовало представлению об ойкумене как обитаемом мире как мире человека.

В этом смысле понятие мира ассоциировалось с определенными типами существования — природно-стихийным и целесообразно-человеческим. В соответствии с этим и вводилось представление о макрокосме и микрокосме как особых мирах. Позднее было введено представление и о третьем мире, связанном с онтологией символов. Это была попытка найти объективный аналог архитектонике слова. Так, уже в средневековой философии слово рассматривалось как модель мира, который строился по законам архитектоники словесных единиц, то есть включал в себя вещественную часть, идеальную часть, а также чувственную стихию образа.

В дальнейшем эти идеи были обобщены Яном Коменским в представлении о трех мирах. Законченный вид это учение получило в философии Г. Сковороды, который постулировал существование макрокосма, микрокосма и символического мира слов как особых видов существования. При этом макрокосм рассматривался как система, допускающая бесчисленное множество миров.

Таким образом, идея множества природных миров имеет длительную историю Достаточно четы) учение о множестве миров формулировалось уже Эпикуром и другими мыслителями прошлого.

Учение о множестве природных миров свидетельствует о том, что понятие “мир” уже в античности не совпадало с понятием “Универсум” как абсолютной полноты сущего. Мир рассматривался как отрезок бесконечности, как космос, которому противостоял хаос. Кроме хаоса и космоса, античная мифологема Универсума допускала также существование особой бытийной сферы — Тартара — подземного мира смерти. Таким образом, на мировоззренческом (в данном случае мифологическом) уровне различие мира и Универсума имело достаточно весомое, так сказать, бытийное содержание.

Дифференциация понятий “мир” и “Универсум” оказалась эвристической и для современного естествознания (хотя и в другом, нежели в античности философском смысле). Наука наших дней раскрыла условия и основания как существования множества возможных миров, так и подразделения материального бытия на некоторые реальные подмиры — типа микро-, макро- и мегамир.

В этих условиях стало очевидным, что в настоящее время мир уже неоправданно рассматривать подобно Универсуму как максимум полноты сущего. Тем более, что многообразие бытия не раскрывает качественной определенности мира как предмета исследования. Так, касаясь эпикуровского определения мира как некого многоразличного комплекса явлений с неопределенным пределом, который интегрирует светила, землю и все возможные тела, К. Маркс писал: “то, что мир есть комплекс земли, звезд и т. д.,— это еще ничего не разъясняет”, ибо “всякое конкретное тело есть комплекс”. Нужно объяснить и определенность предела в многоразличии мировых явлений и закономерность (необходимость) их единства.

Учитывая опыт раскрытия проблемы специфики понятия мир в истории философии, а также точку зрения современного естествознания на фактическое освещение этой проблемы, можно предложить такое предварительное определение рассматриваемого понятия. Мир — это форма тотальности явлении в границах определенного типа реальности, комплекса материальных условий бытия, раскрывающего предельную сферу функционирования фундаментальных закономерностей, самодостаточных для детерминации всего многоразличия этого бытия и выявления его самодеятельности. Понятие “мир” дает представление о такой форме единства объектов (миропорядке), которая характеризует самодеятельность материи.

Высшим проявлением этой самодеятельности выступает деятельность человека как универсального, общественного существа. Вот почему понятие “мир” центрировано относительно возможности появления социальной формы движения материи. Это значит, что мир определяется как относительно условий, ведущих к социогенезу, так и относительно отрицательных условий его реализации. В последнем случае речь идет о мирах, не ведущих к возникновению человека, но служащих источником разнообразия Универсума. Через это разнообразие Универсум и выступает как сфера полного раскрытия всех возможностей развития материи, в том числе и тех, которые ведут к появлению жизни и разума.

Если обратиться к образным средствам, то используя метафору Н. Кузанского, можно сказать, что множество возможных миров причастны к человеку примерно так, как множество различных зеркал могут быть причастны к одному лицу (даже если некоторые из них деформированы или сводят на нет человеческую ипостась). По крайней мере, негативные результаты (изображения) создают тот контур, который очерчивает человеческий образ если не по прототипу, то по контрасту.

Важно, однако, то, что относительно вариаций предпосылок жизни от положительных (благоприятных) до отрицательных (негативных) условий можно обнаружить инвариантные характеристики, всеобщие основания органической эволюции.

Утверждение лишь положительных условий конституирования человеческого мира привело бы к догматизации человека как единственно возможной интеллектуально творческой силы, исключающей другие, неантропоидные формы целесообразной активности. Напротив, диалектическое понимание абсолютности человека, предполагающее учет и положительных и отрицательных условий социогенеза, не исключает возможности неземных форм сознания и вместе с тем не нарушает условий его уникальности: ведь наш мир как сфера социогенеза потому и абсолютен, что человек в его границах универсален и уникален. Поэтому любое представление о внеземной цивилизации реально для человека лишь в границах ее редукции к земным моделям, то есть в границах проекции другого мира на наш, человеческий мир.

Причина такой всеобщности “земной мерки” Универсума (и его реализации через различные миры) заключается в том, что “в самих категориях познающего мышления скрыт общий механизм целеполагающей человеческой деятельности, так что и объяснение природы “из нее самой” совершается в формах, аналогом для которых служит человеческая практика”.

Если учитывать и положительные и отрицательные условия возможности социогенеза, то обобщенно мир предстает не только как предпосылка появления человека, но и в виде космической сферы утверждения его в качестве универсального существа. Это “утверждение” дает новый (сравнительно с анализом условий и предпосылок появления человека) ракурс определения категории “мир”. Оно обнаруживает, что самодостаточность миропорядка в отношении детерминации всех присущих данному миру явлений не исключает возможности других миропорядков и миров с точки зрения универсального развертывания социальной формы движения материи, ибо, будучи детерминированным своим миром, человек утверждает себя не только в положительных формах целесообразного миропорядка, но и через его возможные альтернативы. Он полагает абсолютность своего мира через деятельное противостояние нецелесообразной стихийности “бездны” за границей своей “космической ойкумены”.

Внечеловеческая стихийность возможных миров является диалектически подвижной границей представительства Универсума в человеческом мире. Благодаря этому представительству мир человека и оказывается универсальной сферой разворачивания человеческих сущностных сил. Иначе говоря, возможные миры составляют тот потенциал бытия, без которого законы природы, творящей человека, не носили бы абсолютного, универсального характера.

Сказанное, разумеется, определяет “мир” в самой общей форме. Для конкретизации содержания этого понятия целесообразно рассмотреть также его атрибутивные характеристики, совокупность которых и будем рассматривать как содержательную дефиницию категории “мир”.

К числу атрибутивных характеристик мира следует отнести прежде всего то, что (I) он выступает как материальное единство многоразличного в сфере явлений, как форма целостности определенной системы природы, как сфера бытия движущейся материи. Мир — это не просто сфера бытия в его необходимости и возможности, не просто тотальная антитеза “ничто”. Это прежде всего определенная системность бытия, предметы и явления которого образуют естественную целостность. Мир держится взаимным соответствием частей, ибо любой его компонент относится к одному и тому же целому.

Так, спектры астрономических объектов свидетельствуют о том, что атомные часы идут одинаково независимо от того, откуда мы фиксировали излучение соответствующих частот (из области Солнца, сверхновой звезды или галактики, отстоящей от нас на несколько миллиардов световых лет). Это связано с тем, что часы, в какой бы части вселенной они не находились, относятся к одному и тому же миру, включены в один и тот же естественный порядок.

Конечно, признак целостности при всей его принципиальности не дает все же возможности отличить понятие “мир” от понятия, которое в классическом естествознании называли “царство природы”. Ведь мир — это не только комплекс материальных явлений, условий и форм движения материи. Важнейшей спецификой мира является также определенность комплекса различных явлений, в которых он существует. Здесь снова уместно сослаться на К. Маркса, который подчеркивал, что “определенность этого комплекса, его специфическое отличие заключается в его пределе...”. Эта определенность и составляет второй атрибутивный признак понятия “мир”.

(II) Определенность понятия “мир” не исчерпывается его пространственно-временными масштабами. Так, в отличие от понятия “царство природы” “мир” не имеет пространственных границ в метрическом смысле. Его границы везде. Эта внутренняя специфика, граница качественной специфики присуща всем явлениям, принадлежащим к данному миру. В этом смысле она проходит через каждую точку мировой совокупности, выражается в каждом ее объекте.

“Мир” — это материя, “задерживаемая” в определенных границах особенности, и эта особенность присуща каждому его объекту. Объект заключает в себе “мир” как свою границу, а “мир” определяется через присущие ему объекты, которые и выступают носителями его специфики. Несовпадение объекта с этой спецификой означает “выход” объекта за границы “мира”, то есть его соотнесение с иным миром. Если объект обнаруживает при своем исследовании свойства и закономерности, отличные от тех, которые конституируют “мир”, то он перестает относиться к этому миру. Тем самым объект выступает как средство раскрытия ассоциированного с ним мира. Именно в этом аспекте мир и является внутренней, монадной природой объекта. Объекты, таким образом, выступают в системе мира как объединенные единым л закономерностями связи.

(III) “Мир” реализуется как предельная сфера функционирования определенных закономерностей, точнее, как тип закономерностей, раскрывающий некий миропорядок. В физике этот тип закономерностей характеризуется группами преобразований симметрии, определенными фундаментальными константами или их специфическим сочетанием.

Миропорядок единообразен, то есть един для всех частей мирового целого и сохраняется при всех реальных и возможных сменах состояний объектов, принадлежащих к миру. Миропорядок имеет пространственно-временные характеристики, но не сводится к ним.

Существенным моментом миропорядка является, например, наличие в мире определенных стандартных состояний и принципов. В условиях нашего мира к числу таких стандартных состояний относится наличие (наряду с полем, энергией, излучением) твердых тел как той “дифференциации материи”, по выражению Ф. Энгельса, без которой жизнь не могла бы возникнуть.

Важнейшей чертой фундаментальных закономерностей, характеризующих миропорядок, является стационарность и непрерывность их действия. Мир не допускает никаких “пробелов”, никаких пропусков в функционировании своих закономерностей. Всякий такой пробел “выводит” объект в другой мир. Иными словами, непрерывность и стационарность закономерностей данного миропорядка может быть выражена через присущую ему определенную всеобщую причинную связь и структуру явлений. Поскольку эта причинная связь не допускает никаких “пробелов”, она и приобретает характер необходимости.

Данная точка зрения позволяет мировоззренчески объяснить и такой феномен современной физической картины мира, как “черные дыры”, ведь черная дыра—это “дыра” не в пространстве, а в причинной структуре явлений мира общей теории относительности. Поскольку, однако, подобного “прорыва” причинной обусловленности явлений в нашем мире не может быть, черные дыры следует рассматривать как особый мир. Этот мир, хотя и “разделяет” с миром теории относительности тот же самый пространственно-временной континуум, но отличается от него своей спецификой. Так, для наблюдателя, находящегося вне черной дыры, невозможно установление с нею причинных взаимодействий. Если же наблюдатель помещен внутри черной дыры, то в этом случае для него невозможно установление причинных связей с внешним по отношению к черной дыре миром. Таким образом, внешний по отношению к черной дыре мир может быть связан причинными взаимодействиями с нею только при условии его трансформации (поглощения) во внутренний для черной дыры мир. В этом смысле черная дыра порождена иным типом закономерностей, составляющим особый миропорядок. Ведь закономерность как миропорядок должна полностью характеризовать и детерминировать все явления фиксированного мира. Поэтому обнаружение явлений, не детерминированных с точки зрения известных закономерностей, является симптомом перехода к раскрытию иного миропорядка, иных миров в универсуме бытия.

В указанном аспекте мир характеризуется (IV) самодостаточностью закономерностей, детерминирующих все многообразие его явлений. Эта самодостаточность проявляется как полнота причин, необходимых для порождения известного мира явлений и их объяснения. В свою очередь; полнота причин означает, что в данном мире нет никакого внешнего, дополнительного стимула к существующей причинной структуре явлений, нет ничего такого, что могло бы опосредовать его извне. Мир, подобно монаде, как бы замыкается на свои собственные закономерности, является осуществлением самого себя. В этом аспекте мир выступает как самодеятельность принадлежащих ему вещей и событий.

Понятие самодеятельности здесь рассматривается так широко, что допускает представление о человеческой деятельности как высшей форме самоактивности материи, как естественно-историческом продолжении и социальном резюмировании саморазвития природы. Такое понимание позволяет центрировать понятие “мир” относительно человека и ввести в качестве его атрибутивной характеристики (V) определенный уровень реализации тех возможностей, которые делают этот мир наблюдаемым для субъекта. Здесь речь идет о конституировании определенного уровня Универсума в виде вещей для нас, классифицируемых относительно субстанциального взаимодействия с человеком.

Это значит, что существует минимальный порог, за пределами которого физические условия в Универсуме, не ведущие к появлению человека (не допускающие возможности появления жизни вообще) не конституируются в виде мира, поскольку не удовлетворяют критерию наблюдаемости. И наоборот, существует максимум реализации возможностей очеловечивания мира в процессе его освоения и, соответственно, максимум полноты существования мира для человека как абсолютной реальности его бытия.

В этой сфере человеческого бытия мир как совокупность вещей для нас, классифицируемых относительно их субстанциального взаимодействия с человеком, в определенном аспекте совпадает с физической реальностью как системой вещей для нас, классифицируемых относительно их гносеологического взаимодействия с субъектом. Иными словами, естественноисторические условия появления человека (субстанциальная связь человека с миром) коррелируют с познаваемостью мира, его освоением человеком, с его наблюдаемостью (в широком смысле с проблемой самосознания материи в человеке).

Это позволяет (VI) связать понятие мира с определенным типом физической реальности как одной из его атрибутивных характеристик. Тип физической реальности задается (а) специфическим сочетанием форм движения материи и (б) особой системой объектов (в качестве которых могут выступать столь различные предметные области, как корпускулярные, дискретно-непрерывные, монадные и другие феномены вплоть до систем типа “мир”), а также (в) специфической геометрией (топологией) и (г) физической динамикой.

Перечисленным условиям отвечают определенные типы физической реальности. Это, например, мир вещей как себетождественных пространственно-локализованных объектов, которые очерчивают предметную область классической физической картины мира. Это по преимуществу пространственно-протяженный мир, представляемый в виде системы материальных точек, характеризуемых в предикатах евклидовой метрики и массы.

К особому типу реальности можно отнести также неевклидовый пространственно-временной континуум, элементарными объектами которого выступают события как точки пространственно-временного многообразия. При рассмотрении этого вопроса, некоторые исследователи в области геометродинамики подчеркивают значение следующей идеи А. Эйнштейна: “геометрия пространства является новой физической реальностью, наделенной степенями свободы и обладающей своей собственной динамикой”.

Неевклидов пространственно-временной тип физической реальности выступает как такое множество событий, на котором может быть определено понятие пространственно-временного интервала. При этом упорядочение множества событий по стреле времени зависит от того, какой интервал пространственноподобный, времениподобный или светоподобный) разделяет эти события. Таким образом, этот тип физической реальности определяется относительно связи настоящего, прошлого и будущего, которая оказывается однозначной только для времениподобных интервалов.

К специфическому типу физической реальности может быть отнесен и вакуум. Он выступает как особая мировая сфера, при характеристике которой появляется возможность бесконечных значений ряда физических величин (плотности энергии, заряда и т. д.). Более того, в отличие от описания других физических миров с помощью универсальных пространственно-временных характеристик, вакуум может быть описан с помощью многообразия топологически неэквивалентных вырожденных состояний.

Рассмотренные физические реальности (мир вещей, мир событий и вакуума) характеризуют соответственно макро-и мегамир, а также своего рода “мировой фон” физических процессов—вакуум, или так называемый меон (“бездну”). Характерно, что каждый из этих миров имеет не только субстратно-объектное отличие, но и различный способ задания бытия этих объектов, их различные бытийные характеристики.

Это значит, что в отличие от понятий типа “царство природы” “мир” выступает не только как определенная, пусть даже самая большая часть природы, ее регион и система, не только как определенный тип физической реальности и ее закономерностей, но также (VII) и как определенный тип существования (возможный, действительный, эмпирический, умопостигаемый и т. д.). Правда, под типом существования здесь понимается не исчерпывающая по содержанию характеристика материального бытия, но его определенные модификации и специфические проявления.

При раскрытии указанной атрибутивной характеристики понятия “мир” необходимо дифференцировать такие категориальные определения материального бытия, как реальность, объективность обьективная реальность (материя), бытие, или существование. Необходимо учитывать, что понятие “реальность” соотносимо прежде всего с эмпирически констатируемой сферой бытия (в противоположность феномену иллюзии, видимости. Понятие “объективность” (в отличие от субъективности) характеризует ту часть бытия, которая независима от воли субъекта. Тогда понятие “объективная реальность” будет совпадать с понятием “материально бытие”, то есть со всем тем, что первично по отношению к сознанию в генетическом и гносеологическом смысле. В этом контексте понятие “существование” характеризует самый широкий класс бытия (объективного, реального, объективно реального и т. д.), охватывающий все возможные объекты нашего познания независимо от их онтологического статуса. В этом смысле, как отмечал В. И. Ленин, существует и человеческая мысль, поскольку она может выступать предметом исследования. Существуют также и различные абстрактные объекты современной науки, например волновые функции, материальные точки и т. д.

Столь широкий диапазон обстоятельств, подпадающий под понятие “существование”, позволяет рассматривать в качестве его критерия не просто общественно-историческую практику как универсальную основу и способ отделения объективного от субъективного, но и различные ее компоненты, не только “внешний” опыт, но и “внутренний” (Ф. Энгельс). Аналогично и “существование” можно рассматривать не только с точки зрения чувственно-эмпирической, предметной констатации объектов (эмпирический вид существования), но и с точки зрения условий истинности высказываний об определенных объектах нашей мысли (умопостигаемый вид существования). Так, если в пределах современной естественнонаучной теории при изучении какого либо свойства объектов Р мы можем связать его с функцией Р (х) и при этом любые подстановки на место х значений из предметной области этой теории делают данные функциональное выражение истинным, то любой объект теории, удовлетворяющий этому свойству, считается существующим. В той степени, в какой условия истинности высказываний об определенных объектах связаны с прямой, чувственно-эмпирической констатацией их предметного бытия, критерий существования может быть связан с внешним опытом; в той же степени, в какой эти условия истинности опосредованы логической связью эмпирически констатируемых объектов с выводными суждениями о них, критерий существования может быть связан с “внутренним” опытом, или умопостигаемыми сущностями. В этом смысле и вводится дифференциация эмпирического и умопостигаемого видов существования.

Такое различение имеет и естественнонаучный смысл, ведь не вызывает сомнения тот факт, что такой объект, как падающий камень, существует в другом смысле, нежели виртуальная элементарная частица или, скажем, кварки. В первом случае речь идет о феноменах чувственно сопоставимых с предметной сферой человеческого бытия, во втором — имеются в виду объекты, соотносимые с человеческим миром через специальные средства естественнонаучной теории и прежде всего условия ее истинности.

Примечательно, что в рамках философского сознания идея совпадения “истинного” и “существующего” развилась задолго до появления современной физики микромира. К. Маркс, анализируя разработку традиций античной философии приводит положение эпикуровской концепции атомизма, что “нет разницы между утверждениями: “нечто истинно” и “нечто существует”.

Условия истинности высказываний об определенных объектах позволяют выделить не только умопостигаемые, но и возможные виды существования. С естественнонаучной точки зрения такое существование задается наличием материальных порождающих механизмов, способных в принципе генерировать те или иные объекты независимо от фиксации последних в конкретной ситуации их изучения. Здесь допустима следующая аналогия: слова, которые мы произносим при речевом общении, не содержатся в нашей гортани; они порождаются процессом функционирования речевого аппарата и в этом смысле являются потенциально, возможно существующими объектами. Подобно этому, если современная физическая теория допускает существование эмпирически констатируемых процессов, которые принципиально могут порождать те или иные объекты, то безотносительно к экспериментальной фиксации этих объектов они могут приобретать статус возможного существования. Для этого достаточно свидетельств в реальности порождающих их процессов.

Этих же свидетельств достаточно для приписывании статуса возможного существования и гипотетическим порождающим механизмам, допущение которых позволяет объяснить существенные свойства эмпирически констатируемых процессов и объектов. Примером таких порождающих механизмов в современной микрофизике являются источники. Образно говоря, сфера эмпирически констатируемого существования в условиях теоретического естествознания оказывается граничащей как сверху, так и снизу со сферами существования возможного. “Нижняя” сфера включает “материальные причины” а “верхняя” — “материальные следствия” данной сферы эмпирически констатируемого существования.

Кроме возможного и действительного видов существования, могут быть выделены относительный и абсолютный виды бытия: ведь физические характеристики движения существуют в ином смысле, нежели такие свойства физического объекта, как его электрический или любой иной внутренний заряд. В первом случае мы можем элиминировать как траекторию движения, так и другие свойства движения объекта путем выбора системы координат, совпадающей с движущимся телом. Во втором случае такая элиминация невозможна. Это объясняется тем, что кинематические характеристики связаны с пространственно-временными симметриями, тогда как различного рода заряды определяются через группы так называемых внутренних, динамических симметрий.

Симметрии как специфический показатель различных видов существования систем объектов характеризуют не только различие теоретических представлений в рамках тех или иных предметных областей физической науки, но и выступают “суперпринципами”, “сверхзаконами” (Е. Вигнер) разных видов физической реальности. В этом смысле они причастны не только к осуществлению той или иной типологии объектов, но и к дифференциации различных физических миров.

Рассмотренные атрибутивные характеристики (I—VII) раскрывают специфический категориальный строй представлений о мире. Так, если тот или иной регион природы может просто характеризоваться присущими ему закономерностями, то в системе мира закономерности выступают в более высоком ранге — как миропорядок. Миропорядок здесь и реализуется как некое естественное состояние явлений, которое устойчиво сохраняется в виде определенной организации вещей и событий. Это то, что еще И. Кеплер определял как естественную “косность”, мировую инерцию событий.

Упорядоченность мира раскрывается с помощью двух особых мировых факторов порядка, в качестве которых выступают причинность и целесообразность. Указывая на особый, организующий действительность статус этих факторов, В. И. Ленин писал: “2 формы объективного процесса: природа (механическая и химическая) и целеполагающая деятельность человека”.

Целесообразность выражает степень человекоразмерности мира, степень конституирования его как предмета человеческой практики. Целесообразность реализует возможность раскрытия миропорядка как полноты причин, определяющих самоактивность процессов в масштабе целого мира. Если характеристикой той или иной области или системы природы являются определенные формы движения материи, то в системе мира мы сталкиваемся с таким высшим рангом активности, как самодеятельность материи. Но в своей самодеятельности мир предстает как самоосуществление материальной субстанции. Это самоосуществление материи и характеризует единство мира.

Со стороны форм своего проявления единство бесконечного многообразия мира выступает как гармония. Суть гармонии заключается в том, что каждый объект репрезентирует мир, к которому он принадлежит. В этом смысле гармония связана с монадностью и выступает как мировой фактор.

Нельзя не отметить, что аналогичную позицию в понимании гармонии как совершенного единства мира, раскрываемого через монадологичность его подсистем, занимал один из родоначальников концепции множественности миров — Дж. Бруно. “Все вещи,— писал он,— находятся во вселенной и вселенная — во всех вещах; мы — в ней, она — в нас. Так все сходятся в совершенном единстве”.

Итак, если для характеристики материального бытия достаточно указания на его единый материальный субстрат, на его материальное единство, то миропорядок этого бытия предполагает дополнительный фактор — гармонию. А гармония — это не только единство бытия, но и условия этого единства, определенные градации и степени силы его самоосуществления и совершенства. Если единство — это форма вхождения объектов в ту или иную систему по какому-нибудь признаку или свойству, то гармония предполагает “резонанс” каждой вещи с другой по их сущности. Тем самым она выражает принцип полноты и самодостаточности единства бытия. Гармония репрезентирует также и определенную полноту осуществленных возможностей единения вещей. С физической стороны такая форма всеобщей связи объектов, как гармония, может быть осмыслена с помощью принципов симметрии: симметрия выражает некоторый порядок вещей, который не обязательно носит характер причинной связи. Так, например, протон и нейтрон, согласно современным представлениям, не связаны никакими объективными причинными связями. Однако они представляют собой различные состояния зарядовой симметрии одной и той же частицы — нуклона. Таким образом, хотя причинные связи обладают той или иной симметрией, однако не всем видам симметрии может быть дано причинное истолкование. Это относится, в частности, к группе дискретных симметрий пространства — времени (пространственное и временное отражение), а также к группе внутренних динамических симметрий физики элементарных частиц.

Симметрия как конкретно-физический эквивалент гармонии оказывается, таким образом, особым типом всеобщей связи, выходящим за пределы одной только причинности. Она носит фундаментальный характер не только в аспекте описания тех или иных свойств физической реальности, но и как репрезентация миропорядка, принципа организации мира. Не случайно А. Эйнштейн подчеркивал, что все усилия современной науки в деле создания единой физической картины мира “зиждятся на вере в непременную и полную гармонию бытия. Сегодня у нас еще меньше причин, чем когда бы то ни было раньше, позволить себе отступиться от этой прекрасной веры”.

Через гармонию мир выступает в вице такого единства бытия, в котором причинный и целесообразный, связанный с практикой человека ход событий оказывается двумя сторонами единого миропорядка. Посредством гармонии мир противостоит хаосу как энтропийной тенденции, чуждой возможности жизни. Другими словами, в гармонии как принципе миропорядка выражается единство мира, познаваемого человеком, и человеческого мира — макрокосм выступает как мир, законы которого не исключают появление человека. Материальное природное бытие и человеческий мир оказываются эволюционно связанными в рамках одного и того же мира.

Гармония означает полноту осуществления возможностей порождения человека, полноту существования или осуществления сил природы в направлении самоотражения мира в человеческом познании и практике.

Это, конечно, не означает, что гармония как фактор миропорядка имеет этический характер. Здесь речь идет не о социальном наполнении понятия гармонии, характерного для анализа “мира человека”, но об условиях цельности и полноты его естественно-исторических предпосылок. Вместе с тем, поскольку “мир” как предмет познания исторически связан с “миром человека”, можно говорить о тех чертах целесообразности, которые приобретает природная гармония через свое выражение и представительство в общественно-исторической практике. При этом критерий положительных и отрицательных условий социогенеза, относительно которых структурируется тотальная система объектов (называемая миром), может обобщаться в уже социально значимые условия мира человека (условия человеческого и уродующего человека бытия).

Иначе говоря, категориальная определенность понятия “мир” не исключает возможности его доведения до понятия “мир человека” (то есть единства природы и общества), в котором естественно-историческое различение положительных и отрицательных условий социогенеза (при своем последовательно логическом развертывании соответственно историческим переходам от низших форм движения материи к высшим) уступает место социально-классовым характеристикам. В этих условиях понятие гармонии оказывается сопричастным не всему “миру человека”, по лишь обществу социальной справедливости, а гармоничность выступает моментом универсальных закономерностей, связанных с борьбой противоположностей.

Таким образом, понятие “гармония” применимо либо к анализу полноты причин, характеризующих структурирование природных явлений относительно человека, либо к миру человека — к социальной сфере утверждения коммунистических начал становления гармонически развитой личности. Причем даже в этих особых сферах гармония оказывается не исчерпывающей характеристикой, но выступает в качестве аспекта в анализе диалектики объективных процессов, с присущим им механизмом борьбы противоположностей. Диалектический механизм борьбы противоположностей является всеобщим в том смысле, что раскрывает природу Универсума и универсальные законы развития материи. И лишь поскольку это развитие особым образом проявляется по отношению к человеку при формировании миропорядка, можно говорить о гармонии как категории анализа бытия на уровне его специфического “среза”, называемого миром.

Причастность мира к человеческому бытию (в смысле действительности и возможности естественно-исторических предпосылок этого бытия) свидетельствует о том, что миропорядок имеет процессуальное осуществление, диалектическую природу. Соответственно, положение Ф. Энгельса о переходе естествознания от изучения вещей к исследованию процессов означает, что, переходя к раскрытию объективной диалектики, естествознание расширяет предмет своего исследования до масштабов миропорядка.

Поскольку категориальное строение мира раскрывает содержание, направление и характер феноменов процессуальной природы, мир в свете современной науки уже не характеризуется предикатами вещи. Мир не задается как пространственно локализованная вещь. Он определяется в пространственно-временном континууме, “точками” которого являются события. Вот почему миропорядок выступает не столько как структура вещей, сколько как структура событий. Включение времени в категориальное строение мира и означает, что мир осуществляется в формах естественной и социальной истории. Иначе говоря, всеобщим способом организации строения и бытия мира является исторический процесс с присущими ему категориальными структурами.

“Мир” не имеет какого-либо одного лика или ипостаси. Он содержит всевозможные ипостаси, ибо они меняются во времени и в различных системах отсчета. Более того, некоторые концепции современной микрофизики допускают ветвление времени, не говоря уже о возможной ассиметрии микропроцессов относительно течения времени от прошлого к будущему и от будущего к прошлому. Этому отвечает и многоликость микромира по сравнению с макромиром. Заданность “ипостасей” мира относительно возможностей ветвления времени, а также различных систем отсчета приводит к тому, что нельзя получить мгновенную, а следовательно, статуарную “фотографию” мира. Каждое его изображение будет лишь проекцией, или усеченным миром, миром, отсеченным от своей истории, и следовательно, лишенным возможности проявить свою самодостаточность и полноту причин. Поэтому наблюдаемая астрономическая вселенная не может быть тождественна миру. Это лишь тот его “срез”, который характеризуется средствами наблюдения и определенным временным интервалом его существования на шкале расширяющейся вселенной.

Мир также не имеет никакого определенного “места” в пространственном смысле. Он сам является вместилищем всех возможных мест и тем самым выступает как всеобщее место. Образно говоря, каждая точка пространства служит действительным пунктом “встречи” по крайней мере микромира и мегамира и возможным пунктом “встречи” этих миров с макромиром. Мир не имеет также какой-либо внешней причины, поскольку содержит все многообразие причинных цепей и выступает в конечном счете как причина самого себя.

Мир не исчерпывается также какой-либо одной сущностью. Его явления раскрываются во всем многообразии проявления бесконечной многоуровневости субстанциальных основ. Через каждую из этих относительных сущностей мир относительно конституируется в виде конкретных монадных объектов. Но за всей этой многомонадностью скрывается единая материальная субстанция, относительно которой мир оказывается созвучным всему неисчерпаемому богатству Универсума.

Категория “мир”, таким образом, не совпадает с категорией “материя”. Отличается категория “мир” и от понятия “природа”, поскольку она характеризуется особым “срезом” Универсума.

Природа безотносительна к высшим формам движения материи. Иначе говоря, может быть неорганическая природа, механическая природа и т. д. Мир — даже если он связан с тем или иным “царством природы” — обязательно центрирован относительно возможности или невозможности высших форм движения. В последнем случае речь идет о том, что мир внечеловеческой стихийности, хотя и не ведет к появлению человека, но обязательно является одним из условий универсализации законов природы, допускающей существование жизни и ее высших форм. Так, например, следовало бы допустить “начало” вселенной, если бы не существовало других, нечеловеческих миров, репрезентирующих условия несотворенности и вечности природы.

В указанном смысле мир имеет человеческую мерку, человеко-размерен или структурирован относительно возможности такой человекоразмерности. В отличие от этого природа внемерна или надмерна. В этом смысле еще Гегель отмечал “неизмеримость природы”.

Природа может включать вероятностные сферы осуществления своих законов, характеризоваться особыми формами соотношения необходимости и случайности. Мир же характеризуется полнотой причин и потому не стохастичен, но закономерен вплоть до форм гармоничности и целесообразности своей организации.

Иначе говоря, природа допускает хаос как материал для установления и поддержания порядка. Мир же — установленный порядок или миропорядок, альтернативный хаосу. В нем осуществляется не стихийная “борьба” случайностей, но такие ее формы, когда случай превращается в шанс, то есть случай, отобранный игрой возможностей. В мире может реализоваться принцип свободы, в то время как природа подчиняется лишь необходимости и случайности.

Мир в отличие от природы выступает как особая системность, как некий специфический миропорядок. Объяснение смысла и статуса этого особого порядка служило камнем преткновения для всей домарксистской философии, порождая целый ряд идеалистических представлений.

Как известно, различение понятий “природа” и “мир” уже достаточно отчетливо проводится в немецкой классической философии. Однако анализ характера и оснований этого различения носили идеалистический характер. Так, Гегель рассматривал природу как бесконечную цепь внешних опосредований одного явления другим, одной причинной связи другой причинной связью, вплоть до форм “дурной бесконечности”. Пытаясь что-то противопоставить этой бесконечности внешних опосредований, Гегель рассматривал мир как некое замыкание связей на духовные центры самосознания.

Близкую, хотя и не совпадающую с гегелевской, позицию занимал Шеллинг. Он пытался преодолеть “дурную бесконечность” внешних опосредований в природе путем выделения в действительности особых сфер “абсолютной связи”, особого единства явлений вплоть до их конституирования в самостоятельные сферы реальности, характеризующие тот или иной миропорядок. Соответственно Шеллинг и вводил множество частных миров. “Вся материальная вселенная,— писал он,— разветвляется и производит из высших единств частные миры, так как всякое возможное единство опять распадается на другие единства, из которых каждое может являться в обособленном виде”. Эти обособленные связи в том случае, если они не выпадают из системы мирового целого, характеризуются Шеллингом как “абсолютная связь”. “Абсолютной связью” Шеллинг называл замыкание внешних опосредований вокруг неких центральных отношений действительности. В качестве таких отношений у него в конечном счете выступили идеальные явления. Так, даже свет и магнетизм он сводил к феноменам идеальности.

При всей идеалистичности такой подход имел все-таки конструктивное звено. По крайней мере некоторые центральные отношения естественного порядка можно выделить при конструировании системности бытия, называемой миром. Можно говорить, например, о некоторых гравитационных центрах, связанных с пространственно-временным замыканием некоторых сфер реальности, о наличии динамических центров сил, связанных с полевыми феноменами, излучением, взаимодействием элементарных частиц. Принято также говорить об “органических царствах” природы, связанных с миром целесообразной материи. И наконец, как об итоге развития природы, суммированном и воплощенном в человеческом мире, можно говорить об универсальности субъект-объектных отношений как той всеобщей мерке, с которой человек подходит к изучению действительности.

Учитывая сказанное, можно утверждать, что системность бытия, называемая миром, строится по некоторым степеням центросложности, завершением и универсальным выражением которой является человеческая практика. Конечно, эту структуру степеней центросложности нельзя абсолютизировать, как это делает Тейяр де Шарден в своей концепции ортогенеза (последовательного замыкания природы вокруг духовных центров вплоть до некой омега-точки, совпадающей с богом).

Положительный смысл указанного различия категории мира и понятия природы был сформулирован К. Марксом. Подчеркивая всеобщность человеческого фактора в мире, К. Маркс писал: “Практически универсальность человека проявляется именно в той универсальности, которая всю природу превращает в его неорганическое тело...”. Тем самым мир человека оказывается на вершине развития всеобщих отношений материальной действительности, открываемых через призму общественной практики.

Связь сферы целесообразной материи с действием универсальных закономерностей действительности позволяет рационально решить и другой “проклятый вопрос” домарксистской философии: каким образом категория “мир”, выделяемая относительно высших форм движения материи, выступает вместе с тем предметом естественнонаучного анализа, описывается в определенной мере на языке, например, физики? Отсутствие диалектико-материалистической методологии и соответствующего естественнонаучного материала приводило к тому, что многие представители домарксовой философии, которые отстаивали идею множественности миров (например, Бруно и Лейбниц, Робинэ и Шеллинг), решали данную проблему в духе гилозоизма, одушевления всей материи, рассмотрения жизни как “всеобщего дыхания природы” (Шеллинг), а природы—как результата организмических сил.

В действительности же проблема выделения мира относительно высших форм движения и применения при его анализе естественнонаучных средств решается не за счет сведения всей природы к органическим силам или социальному развитию или, напротив, низведения этих сил к физическим или механическим взаимодействиям. Суть дела заключается как раз в том, чтобы выделить универсальные закономерности, которые являются “сквозными” для всех форм движения материи и которые позволяют рассматривать эти формы в их единстве и различных сочетаниях.

Такими универсальными закономерностями, сквозными для многих форм движения материи, являются принципы экстремальности (вариационного анализа), объединяющие каузальный анализ с целевыми функциями, принцип ковариантности, пространственно- временной структуры событий, принципы сохранения, симметрии (гармонии), причинности, закономерности антиэнтропийных (информационных) процессов, определяющих организацию и управление естественными системами, и другие. Поскольку в своей предпосылочной и, следовательно, приближенной к анализу субстанциальных оснований форме эти процессы и закономерности изучаются математическим естествознанием, в исследовании миропорядка можно пользоваться материалами математики, космологии, физики, кибернетики п других естественных наук (разумеется, при условии их диалектико-материалистического осмысления). Но отсюда, конечно, не следует, что категория “мир” носит по своему содержанию физический характер. Физика здесь используется лишь в той мере, в какой она исследует определенный аспект универсальных закономерностей, характерных для анализа миропорядка. Но сами по себе эти закономерности подлежат компетенции многих, в том числе социальных, наук. Так, принципы экстремальности характерны не только для физических процессов, по достаточно рельефно выступают и при изучении социальной действительности. Более того, в наше время “применение экстремальных методов в планировании народного хозяйства в целом, в исследовании коренных проблем социалистической экономики определяется природой социалистического общества”.

Использование таких универсальных закономерностей. и позволяет применять естественнонаучный анализ миропорядка, не входя в противоречие с принципом структурирования мира относительно социальной формы движения, Использование этого анализа согласуется с идеей субстанциального подхода, ибо фундаментальной характеристикой мира как предмета познания является самодеятельность, самоактивность определяемой им сферы бытия. Идею миропорядка нельзя соотнести с одной лишь биологической или социальной сферой явлений, так как они всегда предполагают действие более низших форм движения материи, выступающих их субстратом. Вот почему понятие “мир” относится лишь к сфере взаимодействия целого комплекса форм движения.

Соответственно, нельзя говорить о биологическом мире в строгом смысле слова, ибо он не самодостаточен, но можно говорить о мире природы, ведущей к появлению жизни. Односторонним будет и представление о мире как чистом социуме, ибо наш человеческий мир определяется как единство природы и общества. При применении к анализу “мира” любых конкретных естественнонаучных средств их следует рассматривать в контексте других форм движения, то есть каждый раз выяснять вопрос о том, могут ли объекты в рамках этих естественнонаучных средств выступать предпосылкой других форм движения.

 

 

 

4. ЧЕЛОВЕК И УНИВЕРСУМ

Понятие Универсума характеризуется раскрытием всех возможностей материального бытия и их осуществлением в вечной и бесконечной перспективе развития материи. В этом смысле представление об Универсуме связано с идеей максимальности существования и полноты сущего. Универсум—это единая цельность (Unum), характеризуемая материальностью субстанциальных основ всех наблюдаемых и возможных явлений, объективной реальностью всякого субстрата и в таком понимании — единым материальным статусом оснований всех процессов (и физических и психических), в каких бы мирах они ни происходили.

Совпадение универсальности и материальности является основанием всех тех совпадений противоположностей (возможности и действительности, конечного и бесконечного,. единого и многого, максимального, и минимального, реального и виртуального и др.), через которые Универсум выступает как всеохватывающее бытие в его полноте, единстве и самодостаточности. Полнота и самодостаточность Универсума исключала бы развитие, если бы он ни раскрывался через само себя разрешающее противоречие материального бытия, то есть процессуально, через конечную актуализацию своих бесконечных потенций.

Для актуализации бесконечных потенций необходима вечность. Вечность и есть “длительность” Универсума форма его утверждения и сохранения. Всякое же временное осуществление Универсума выступает в виде того либо иного конкретного мира.

В этом смысле Универсум есть возможность всякого-мира, очерченная закономерностями развития материи. Но возможность возникать не имеет начала. Вот почему еще Н. Кузанский отождествлял вечность с “возможностью-бытием”.

Как потенциальная максимальность Универсум предстает через множество миров. Но актуально он репрезентируется для человека в нашем мире, во вселенной, породившей социальную форму движения материи. Иначе говоря, для человека Универсум как возможность нашего мира реализуется лишь в виде человеческого мира.

В формах нашего мира Универсум и предстает через реалии и возможности наблюдаемой вселенной как вечное, бесконечное и абсолютное развитие всего сущего, характеризующееся тем, как “материя движется” и как “материя мыслит. Универсум воплощает, таким образом, не только сферу стихийно-материального, но и область культурно-исторической предметности идеального в человеческой практике, раскрывает возможности продолжения истории природы в формах очеловеченной реальности.

Универсум не является метамиром (хотя он и соединяет в себе черты многих систем бытия) и не выступает как кооперация, объединение миров. Это проекция всех возможных миров на наш мир как воплощение универсальных закономерностей и потенций развития материи. Универсум, таким образом, соединяет максимальную потенциальность сущего (множество возможных миров) с максимумом существования (реальностью наблюдаемой нами вселенной). Соответственно его единство оказывается цельностью и единственностью нашего мира, через который и раскрываются другие, возможные системы бытия.

Рассмотрение нашей вселенной как репрезентации Универсума позволяет решить парадокс совмещения идеи множественности миров с принципом универсального единства материального бытия, требование всеохватывающей связи всего со всем с ограниченностью сферы причинных опосредований рамками “светового конуса” наблюдаемых событий. то есть рамками конечной скорости распространения физических взаимодействий, через которые осуществляются каузальные отношения. Ведь допущение множества миров (в частности, множества вселенных типа нашей Метагалактики) ведет к некоторым трудностям естественнонаучного порядка.

Известно, например, что закон тяготения А. Эйнштейна допускает множество космологических решений, каждое из которых ассоциирует свой особый мир или вселенную. Если учесть неисчерпаемое многообразие физических условий в системе материального бытия, то естественно допущение возможности реализации всех космологических моделей, совместимых с законом тяготения. Но такое допущение упирается в проблему природы физической взаимосвязи различных метагалактик (то есть миров, подобных нашей вселенной) .

Предложенные варианты осуществления этой связи с помощью особого вида материи (П. К. Кобушкин), некоего “сверхпространства — сверхвремени” (Л. Э. Гуревич) или нарушении симметрии вакуума (А. М. Мостепаненко) носят гипотетический характер, что ставит под сомнение физическую мотивированность идеи множественности миров.

Нам, однако, кажется, что судьбу указанной идеи не следует связывать с открытием Каких-то новых неизвестных сил связей с другими вселенными. Не исключая возможности открытия такой связи для некоторого класса субмиров, следует указать, что в виде особого миропорядка могут выступать и параллельные миры (в эвереттовском смысле), между которыми энергетическая связь невозможна. Вот почему проблему отношения между различными мирами следует обобщить с тем, чтобы не абсолютизировать каузально-энергетические агенты единства возможных миров. Так, различие между категорией Универсума и категорией мира позволяет ввести особое понятие проекции возможных миров на выделенный миропорядок и тем самым перевести проблему единства материального бытия в плоскость анализа условий, при которых каждый из миропорядков может репрезентировать весь Универсум и притом таким образом, что реальность одного универсального миропорядка будет оставлять в сфере потенциального его альтернативные модели. Подобное понятие о проекциях одних систем бытия на другие вполне осмысленно с физической точки зрения.

Собственно, теория относительности и предполагает изучение пространственных и временных проекций единого четырехмерного пространства — времени на определенные “классические” системы отсчета. В равной же мере корпускулярно-волновой дуализм в микрофизике связывается с проекциями квантового объекта на взаимодополнительные классы экспериментальных ситуаций.

Допускаются и эквивалентные (вплоть до неразличимости) проекции одного и того же объекта в квантовой теории поля. Этой одинаковостью проекций некоторые ученые пытаются объяснить такой малопонятный факт, как неразличимость частиц одного и того же сорта (невозможность маркировать их относительно друг друга). Указывая на то, что тождественность частиц следует рассматривать как “главную тайну физики”, Дж. Уилер и его соавторы пишут: “Не потому ли частицы одного сорта тождественны друг другу в каждом отдельном цикле Вселенной, что они позволяют увидеть тождественные картины одной и той же Вселенной”.

Иначе говоря, частицы одного и того же сорта рассматриваются как одинаковые проекции одного и того же этапа развития вселенной. А если учесть, что на разных этапах космогенеза существуют различные энергетические условия, то в качестве проекции одного и того же мегамира могут быть рассмотрены и частицы разных сортов: ведь в начале расширения вселенной при температурах свыше 1029 К вообще существует полная симметрия частиц, и их различие по сортности нарастает лишь с понижением температуры поэтапно (в частности, при температурах между 1029 и 1015 К остаются неразличимыми сорта частиц, связанных со слабым и электромагнитным взаимодействиями).

Эта способность объектов микромира репрезентировать мегамир дает конкретную физическую иллюстрацию проекции одного субмира на другие субмиры или, по крайней мере, делает физически осмысленной саму идею репрезентации одним миром другого. Тем самым идея монадности элементарных частиц и сопричастных им космологических моделей получает определенную конкретизацию.

Способность к взаимовыражению монад в русле философской разработки принципа монадности являлась одной из существенных характеристик этих субстанциальных объектов. Конечно, отсюда не следует возможность выведения современного естественнонаучного понимания монадности из философского понимания монад, скажем, в идеалистической концепции Лейбница, ибо за вычетом откровенного идеализма лейбницевскую монадологию можно рассматривать лишь как фантастическое предугадывание рациональных диалектических идей. Но в рамках материалистической интерпретации этих идей представление о проекциях одних систем бытия на другие можно поставить в один ряд со способностью материи к отражению.

Представление о проекциях миров существенно прежде всего для понимания самого Универсума, который выступает всегда лишь относительно некой космологической системы отсчета или некоего выделенного мира. И тогда все другие 'миры оказываются проекциями на эту выделенную космологическую систему. Соответственно подобному выделению одного мира и проекциям других миров на выделенную систему бытия и вводится понятие представительства Универсума в одном едином миропорядке.

Это представительство Универсума в одном мире реализует в свою очередь представление о связи всего со всем. Иначе говоря, универсальная связь объектов выступает не только в форме энергетических, каузальных взаимодействий, но и оказывается функцией от проекций множества миров на один мир, который репрезентирует Универсум. Такая способность репрезентации свидетельствует о том, что мир — это “зеркало” Универсума. И когда он выступает в роли такого зеркала, множественность других миров оказывается лишь отрицательным условием утверждения выделенного мира.

Для человека этим выделенным миром (или “зеркалом Универсума”) является наша наблюдаемая вселенная. Но поскольку в этой вселенной воплощаются универсальные закономерности, то различие между нашим выделенным миром и возможными мирами оборачивается оппозицией абсолютности миропорядка человеческого бытия и относительности всех других миров за пределами нашей точки зрения.

Вот почему человеческий мир выступает той системой отсчета, по отношению к которой типология миров возможна лишь соответственно ослаблению той либо иной атрибутивной характеристики тотальности бытия. Это ослабление и свидетельствует о том, что с нашей земной точки зрения все миры, кроме человеческого, — неполны. Их неполнота связана с тем, что они выступают не в виде совершенного миропорядка, а как относительные проекции этого миропорядка на наш мир.

Человеческий мир и репрезентирует Универсум, потому что содержит другие миры, хотя и в виде их относительных проекций. Тем самым утверждается единство Универсума. Для нас это единство обнаруживается в том, что даже нечеловеческая стихийность иных миров измеряется целесообразностью человеческого мира, является стихийностью лишь относительно социальной формы движения и как относительная стихийность очерчивает абсолютность человеческого мира.

Концепция множественности возможных миров предполагает, таким образом, уникальность известной нам вселенной, репрезентирующей Универсум. А сам Универсум оказывается связанным со способностью нашего мира выступать базисом тотальности или универсальности явлений и очерчивать тем самым относительные проекции других миров на этот базис.

Абстрактно Универсум можно было бы представить как один абсолютный мир. Но тогда универсальность из состояния развития всего сущего, раскрывающегося через актуализацию Универсума в выделенной, всеобщей системе бытия и через потенциализацию других систем (их проекцию иа выделенный мир), превратилась бы в застывшее, отлитое в формах вечности, атрибутивное свойство: развитие “всего” (в его уникальной однотипности), если, разумеется, не допускать “конечных” причин, стремления к какому-то верховному, высшему состоянию сущего, сводится в конечном итоге к круговороту бытия. Соответственно вне процессуальных проявлений Универсума через актуализацию выделенного мира и потенциализапию возможных миров оп превратился бы в безразличную тотальность, в которой бы стирались все различия положительных и отрицательных условий абсолютности бытия в его границах и безграничности, мерности и безмерности, стихийности и гармоничности, причинности и целесообразности, объективности и субъективности, прототипной и репрезентативной (проективной) заданности сущего.

Вот почему идея множественности возможных миров, диалектически утверждая абсолютность человеческого мира, не ведет к крайностям линейного эволюционизма, под углом зрения которого человек превращается в самую верхнюю “перекладину” “лестницы бытия”, то есть приобретает абсолютный статус структурно-иерархически, по пространственному “месту”, а не по значению, вне процессов актуализации и потенциализации целесообразной материи. Человек не может создать альтернативный себе тпп существования (не уничтожив своей цивилизации), но он может создавать приборы или, более широко, — духовно-практические основания изучения даже отрицательных условий человеческого бытия. В этом отношении человеческий мир является системой отсчета Универсума, то есть не природным, а культурным горизонтом бытия.

В тех своих аспектах, в каких Универсум выходит за границы человеческого мира, оп оказывается сферой потенциального бытия, опять-таки относительно этого мира, то есть выступает для нас в виде относительных проекций возможно сущего. В силу подобной проективности потенций развития материи за пределами человеческого мира вселенная выступает в предикатах наблюдения так, как будто бы она приспособлена для человека. Так, с точки зрения релятивистской механики возможны космологические условия, при которых осуществляется циклическое время, то есть время, которое протекает не линейно, но периодически замыкается (в топологическом смысле). Однако диапазон таких временных циклов значительно больше радиуса эйнштейновской вселенной, то есть превышает не только масштабы человеческой истории, по даже само существование наблюдаемого мира от момента его расширения. Благодаря этому не возникает причинных парадоксов воздействия будущего на прошлое, то есть в пределах человеческого мира линейная детерминация по “стреле времени” не нарушается. В результате природа как бы подпадает под ту же топологию причинно-временной организации событий, что и человеческая история.

В силу подобных обстоятельств структура наблюдаемой вселенной не позволяет человеку “видеть свой собственный затылок”, то есть наблюдать свет от нашей галактики, обогнувший по замкнутой геодезической линии мир. Ведь для того, чтобы пройти лишь половину замкнутого пространства эйнштейновской вселенной, свету потребовалось бы время, сравнимое с периодом существования Метагалактики.

Соответствует условиям существования человека и размерность физического пространства наблюдаемой вселенной. Так, анализ устойчивости систем двух тел при произвольном числе измерений пространства, который был проведен еще П. Эренфестом, показал, что при числе измерений пространства меньше трех реализуются лишь финитные движения и в силу этого маловероятны процессы образования сложных форм материи. А в пространствах с большим, нежели трехмерное, числом измерений устойчивые связанные состояния отсутствуют, и поэтому не могут существовать аналоги планетных систем или сложных органических соединений. Наше трехмерное физическое пространство является, таким образом, выделенным, поскольку в нем оказываются возможными устойчивые финитные и инфинитные движения и связанные с ними условия формирования высших форм организации материи вплоть до человека.

Соответствует условиям, необходимым для появления жизни во всех ее формах, и масштаб наблюдаемой вселенной. По крайней мере, астрономическая вселенная настолько велика, что располагает всеми ресурсами пространства и времени, необходимыми для формирования галактик, звезд и планет как космических предпосылок органической эволюции. Ее параметры отвечают тем свойствам больших систем, которые повышают вероятность флуктуаций, связанных с нарушением возрастания энтропии и, следовательно, с самой возможностью жизни.

Необходимо также учитывать и то обстоятельство, что “Вселенная меньшего размера, чем наша, существовала бы,— как подчеркивает Дж. Уилер,— меньшее время и не давала бы возможность протекать термоядерному синтезу, необходимому для создания тяжелых элементов, жизни и познаваемости Вселенной”. Ноосфера, или сфера культурно-исторической деятельности человека, предполагает для своего возникновения и развития масштабы всей вселенной.

“Наше существование, — пишет в этой связи известный английский астрофизик С. В. Хокинг, — требует, чтобы Вселенная обладала определенными свойствами”. По крайней мере должны выполняться, во-первых, свойства, определяющие существование гравитационно-связанных систем (звезд, галактик, планетных систем), и, во-вторых, свойство, связанное с существованием достаточно большого масштаба времени, чтобы успела произойти биологическая эволюция. Так, “если бы Вселенная расширялась слишком медленно, то она не обладала бы вторым свойством, ибо обратное сжатие наступило бы слишком скоро. Если бы Вселенная расширялась слишком быстро, то те области, в которых плотности чуть выше средней или скорости расширения чуть ниже средней, все равно продолжали бы неограниченно расширяться и не образовали бы связанных систем. Таким образом, похоже, что жизнь возможна потому, что Вселенная расширяется именно с той скоростью, которая необходима, чтобы избежать обратного коллапса”.

Этому вселенскому масштабу условий, необходимых для возникновения жизни и ее высших форм, отвечает глобальный размах возможностей, заложенных в развитии социальной формы движения материи, в общественно-исторической практике человека, охватывающей вселенную. Так, параметры человеческой истории создают для человека ориентиры реальных и потенциальных миропорядков. Снятие параметров человеческой истории превращает в неопределенность (для субъекта) множество возможных миров, ибо потенциально, в перспективе бесконечного и вечного развития материи, могут реализовываться неисчерпаемые по многообразию возможности формирования самых различных миров.

Разумеется, человек не создает миропорядков вселенной: они объективны даже в своей потенциальности. Но человеческая история развивается как сам себя осуществляющий (среди положительных и отрицательных шансов утверждения человека в Универсуме) выбор тех возможностей культурно-исторического формирования мира, благодаря которому “лик бытия” предстает перед субъектом ойкуменой культуры.

Соответственно этому культурно-историческому мероопределению систем бытия человек по результатам своей деятельности оказывается функциональным центром шкалирования сущего. Мир человека выступает для субъекта не только “системой отсчета” абсолютных и относительных миров, актуальных и потенциальных проявлений Универсума, но и своего рода “меркой” подразделения на субмиры.

Так, привилегированное положение макромира как базы познания микро- и мегамиров определяется не столько архитектоникой Универсума, сколько способом его членения, связанным с масштабом человека и его местом в миропорядке вселенной. Ведь в рамках космогенеза было время, когда макромир не существовал и его возникновение определялось некоторыми космологическими условиями, накладываемыми на микромир. Иначе говоря, макромир является продуктом других субмиров, хотя картина природы строится субъектом под углом зрения макропроквления микро- и мегаструктуры Универсума. Здесь и обнаруживается конкретное выражение того общего обстоятельства, согласно которому “наше положение во Вселенной с необходимостью является привилегированным в том смысле, что оно должно быть совместимо с нашим существованием в качестве наблюдателей” . Вот почему вселенная и предстает перед нами такой, какой она должна была бы быть, чтобы допустить “свидетеля” развитых фаз ее эволюции.

Такая особенность моделирования Вселенной выражается в виде так называемого антропного принципа в космологии. В распространенной формулировке Б. Картера он гласит:

“То, что мы ожидаем наблюдать, должно быть ограничено условиями, необходимыми для нашего существования как наблюдателей”. Иначе говоря, вселенная устроена так, чтобы существование жизни и человека было возможным. Соответственно и “физические постоянные,— как подчеркивает Дж. Уилер,— имеют те значения, которые они имеют, поскольку другие их значения исключили бы жизнь” .

Действительно, численные значения фундаментальных физических постоянных критичны относительно условий существования высших форм организации. Они находятся на таком пределе, который необходим и достаточен для появления и существования жизни. Так, например, константа сильного взаимодействия велика лишь настолько, чтобы па пределе обеспечить связь нуклонов в ядрах; даже незначительное ее уменьшение привело бы к невозможности возникновения сложных элементов, что было бы несовместимо с условиями органической эволюции. В равной же мере изменение постоянной тонкой структуры всего лишь на несколько процентов в сторону увеличения или уменьшения сделало бы возможным существование во вселенной либо голубых, либо красных звезд, то есть исключило бы звезды типа Солнца и, следовательно, планетарные основы жизни. Столь же сбалансирование относительно условий органической эволюции значение постоянной гравитации, ибо ее увеличение оказалось бы несовместимым с существованием ноосферы.

Согласие численных значений фундаментальных физических постоянных с условиями развития жизни столь поразительно, что некоторые исследователи справедливо отказываются усматривать в этом обстоятельстве результат прямой каузальной связи между физической ц высшими формами движения материи (включая социальную форму). Поэтому они предлагают переосмыслить антропный принцип в принцип целесообразности, рассматривая его лишь в рамках существования основных физических состояний (ядра, атомы, звезды, галактики). Но и в таком понимании, как нам представляется, принцип целесообразности вполне совместим с антропным принципом или, по крайней мере, мало от него отличается.

Рациональная основа переинтерпретации антропного принципа в принцип целесообразности заключается лишь в том, что последний уже своим названием подчеркивает не столько наличие каузальной связи между структурой вселенной и условиями появления наблюдателя, сколько представление о том стихийном отборе различных шансов и миропорядков в различных возможных вселенных, в силу которого наблюдатель появляется именно в нашем мире и притом не в результате “предопределения, но как бы “случайно”, среди универсума других возможностей.

Что касается гносеологической “селекции” физических закономерностей в направлении антропного отбора значений фундаментальных постоянных, то она объясняется менее экзотично, поскольку сквозь призму практики человек познает то, что входит в универсальный комплекс условий его бытия. “...По отношению к человеку,— пишет В. П. Иванов,— предыдущей оказывается вся действительность, на всех уровнях ее бытия, и в человеческой науке (познании) систематическое представление о ней не может не включать человеческих измерений, которые, будучи синхронны с любым объектом и сообразны с его наличным бытием, тем не менее, согласно всей структуре мира представляют собою “взгляд из будущего”, формулу предвосхищающей интерпретации реально данного”, то есть предполагают состояния природы, связанные с будущим появлением человека.

Такая постановка вопроса действительно допускает введение принципа целесообразности даже в физические науки. По крайней мере, те попытки истолкования целесообразности в физике, которые предпринимались в советской литературе, вполне согласуются с диалектико-материалистическим принципом объективности и материальной обусловленности явлений.

Касаясь принципа целесообразности, советский физик И. Л. Розенталь пишет: “Можно сказать, что физические законы (включая и численные значения физических постоянных) подчиняются гармонии, обеспечивающей существование основных состояний. Термин “принцип целесообразности” оттеняет необходимость данного набора численных значений физических постоянных для существования основных состояний. Возможно, что этот термин не отражает все аспекты взаимосвязи между физическими постоянными и основными состояниями”. Иначе говоря, численные значения фундаментальных физических констант и их соотношения необходимы и достаточны для того, чтобы обеспечить оптимальные условия для возникновения жизни и появления человека (наблюдателя).

Предпосылкам органической эволюции оптимально благоприятствует, например, соотношение возраста вселенной (tu) и время жизни звезд главной последовательности (ts), ведь время жизни вселенной (Метагалактики) должно, с одной стороны, быть достаточно большим, чтобы развились высокоорганизованные формы материи, а с другой — оно не должно быть настолько большим, чтобы существенно превышать возраст звезд, ибо тогда вселенная будет содержать сравнительно малое число звезд, поставляющих энергию. Вместе с тем и время жизни звезды (ts) не должно быть существенно меньше космологического времени (tu), ибо тогда не могли бы быть использованы все возможности эволюции вещества, связанные с образованием тяжелых элементов. Так, если бы время жизни звезды было на один порядок меньше космологического времени, то на Земле не успела бы сформироваться органическая материя. Из всех этих возможностей природа как бы “выбрала” одну, самую оптимальную для развития жизни, когда ts ~ tu, то есть когда возраст звезд и возраст наблюдаемой вселенной приблизительно совпадают.

Столь же “удачно” для органической эволюции соотношение критического космологического параметра плотности вещества (r с) во вселенной и средней плотности распределения вещества в космическом пространстве в нашу эпоху (r 0). Здесь в принципе возможны различные соотношения. Так, если r 0>r с, то вселенная будет замкнута, если r 0<r с” то вселенная — открыта. Если r 0 << рс, то расширение частей вселенной относительно друг друга будет происходить столь быстро, что не успеют образоваться устойчивые галактические системы; если r 0 >> r с, то время жизни вселенной окажется слишком малым для образования органического вещества. Если вообще r 0 будет существенно отличаться от r с, то во вселенной должны наблюдаться сильные анизотропные возмущения. В действительности же в природе реализуется уникальное по своей целесообразности (с точки зрения возможностей органической эволюции) соотношение r 0 ~ r с” когда численное значение средней плотности вещества во вселенной в нашу эпоху и величина критического космологического параметра плотности приблизительно совпадают.

Условия возникновения жизни оказываются чрезвычайно чувствительными и к таким тотальным факторам миропорядка, как степень однородности в больших масштабах наблюдаемой вселенной и космическая асимметрия между материей и антиматерией (точнее говоря, частицами и античастицами).

Современные астрономические данные свидетельствуют о том, что наблюдаемая вселенная однородна с точностью до 0,1% в безразмерных единицах. “Но определенные отклонения от однородности в масштабе, соответствующем скоплениям галактик, то есть порядка 10—100 мегапарсек,— пишет Я. Б. Зельдович,— несомненно имели место, иначе не могла бы возникнуть наблюдаемая структура Вселенной”. Отклонения в ту или иную сторону от наблюдаемой степени однородности в равной мере, хотя и по разным причинам, затруднили бы возникновение биологической формы движения материи. Так, малейшее уменьшение однородности, то есть увеличение степени неоднородности, привело бы к возрастанию начальной температуры в миллионы раз, что обусловило бы несоответствие скоростей охлаждения вселенной и скоростей выгорания звезд главной последовательности, производящих важные для жизни химические элементы. При более высокой степени неоднородности возможен и иной “сценарий”, приводящий к “замораживанию” вселенной в так называемые первичные черные дыры. С другой стороны, увеличение степени однородности означало бы невозможность формирования протогалактик, как одного из необходимых этапов развития нашей вселенной.

Благоприятным для возникновения жизни оказывается и наблюдаемый дисбаланс между антибарионами и барионами (1:1000000000), ведь “все современные галактики, звезды, планеты и чувствующие существа есть результат дисбаланса в отношении один к миллиарду” .

Аналогичные соображения выдвигаются не только при анализе такого глобально-монадного объекта, как наблюдаемая вселенная, но и при исследовании локально-монадных сущностей, каковыми выступают элементарные частицы. В этой связи высказываются предположения, что известные к настоящему времени кварки и глюоны (включая и те, которые предсказаны теоретически, но еще не обнаружены экспериментально) по сути дают единственное решение задачи построения выделенного микромира из элементарных частиц, в котором была бы возможна химия, необходимая для возникновения жизни. Иными словами, будучи примененным к анализу локально-монадных объектов, принцип целесообразности приобретает субстратную окраску, поскольку указывает на строение мира, в котором возможна жизнь.

Эти оптимальные согласования между структурами локально-монадных и глобально-монадных объектов (частиц и вселенной) и условиями существования жизни и ее высших форм имеют определенное эвристическое значение для предсказания значений величин, относительно которых еще нет точных экспериментальных данных. Они также с необходимостью учитываются при теоретической реконструкции космогенеза. Например, концепция “предгеометрии” фиксирует в качестве исходного пункта космогенеза некое неопределенное (в смысле борелевых множеств) состояние. Это неопределенное состояние в соответствии с возможностями, которые допускаются закономерностями природы, может породить самые различные миры, характеризующие неисчерпаемый потенциал Универсума. Но для того, чтобы смоделировать генезис и состояния “предгеометрии” наблюдаемой вселенной, необходимо накладывать на неопределенность исходного пункта ограничения, совместимые с последующим возникновением человека. Это и есть, согласно идеям, развиваемым Б. Картером, Р. Дикке и школой Д. Уилера, проблема антропного отбора констант.

Теоретическая реконструкция космогенеза строится при этом путем следующих рассуждений. Перед нами человек. Какова же должна быть вселенная, чтобы его существование не противоречило физическим условиям бытия в ней? Для этого требуется прежде всего наличие жизни как формы существования белковых тел. Однако белковые тела предполагают существование элементов тяжелее водорода (например, углерода и кислорода). Для появления тяжелых элементов требуется термоядерная реакция, которая может осуществляться только в звездах. Но для того чтобы в звезде возникли условия, необходимые для запуска термоядерной реакции, требуется несколько миллиардов лет. Такое время совместимо с эйнштейновской моделью замкнутой вселенной, если ее радиус на определенной фазе расширения составляет не менее нескольких миллиардов световых лет. “Почему же с этой точки зрения Вселенная так велика? Потому что только в такой Вселенной возможно существование человека!”.

Такое понимание структуры вселенной в ее гармоническом, целесообразном сочетании с предпосылками развития жизни является важным в мировоззренческом отношении результатом современного естествознания. Современные космологические разработки научной картины мира, связанные с идеей множественности миров и антропного отбора констант, вносят известные коррективы в естественнонаучное понимание целесообразности и соответственно ставят серьезные проблемы ее философского осмысления с точки зрения диалектико-материалистической методологии. Все попытки буржуазных ученых справиться с этими проблемами на базе одних естественнонаучных средств ведут к серьезным идеалистическим срывам.

В этой связи обращает на себя внимание то обстоятельство, что буржуазные ученые, разрабатывающие антропный принцип в космологии наряду с достоверными естественнонаучными фактами используют ложные, иллюзорные интерпретации идеи антропного отбора констант. Так, Б. Картер попытался даже переосмыслить декартово основоположение: “cogito ergo sum” в формулу “cogito ergo mundus tails est” (“Я мыслю, поэтому мир таков, каков он есть”), то есть он открывает возможность субъективно-идеалистической интерпретации антропного начала космологии (хотя, заметим, в качестве естествоиспытателя и не решается использовать эту возможность в полной мере). Аналогичным образом и Дж. Уилер ставит вопрос: “Не замешан ли человек в проектировании Вселенной более радикальным образом, чем мы думали до сих пор? ”

Вот почему при оценке работ по применению антропного принципа в космологии нужна та идеологическая принципиальность в науке, на которую нацеливал марксистов В. И. Ленин; нужно умение отсекать реакционные философские выводы от реальных естественнонаучных данных и эти последние осмысливать в диалектико-материалистическом плане. А реальное, достоверное содержание в антропном принципе имеется.

Систематическую в своем роде попытку идеалистической переориентации антропного принципа предпринял канадский философ Дж. Лесли. Он считает, что объяснение корреляции между оптимальными значениями фундаментальных физических констант и условиями органической эволюции в нашей вселенной возможно как через представление о множестве (ансамбле) миров (в котором наш, допускающий жизнь, мир оказался выделенным случайно), так и через идею божественного замысла, намерения или творения. Однако сама по себе попытка равновероятного сопоставления возможности бога и ансамбля миров порочна в своей основе, ибо теология и наука несовместимы как в теоретическом отношении, так и с точки зрения тех типов социально-духовного освоения действительности, с которыми они ассоциированы. Такое сопоставление естественных и мистических моделей даже в рамках их альтернативного рассмотрения нарушает условия рациональности теоретического анализа.

Но Дж. Лесли идет дальше простого сравнения научных и теологических допущений. Сохраняя видимость “объективности” в рассмотрении всех интерпретаций антропного принципа, он фактически пытается превратить этот принцип в новый вариант “космологического” доказательства бытия бога. “Наука,— пишет он,— не поддерживает гипотезу ансамбля миров более, чем гипотезу бога. Мы не имеем независимого от тонкого баланса условий, делающих возможными жизнь, серьезного свидетельства ансамбля”.

Ссылка на идею ансамбля миров нужна здесь для научной “благопристойности”, ибо эта идея предполагает механизм случайного отбора физических констант, благоприятствующих жизни, а Дж. Лесли отрицает возможность спонтанного возникновения тех начальных условий космогенеза (в частности, условий однородности распределения космического материала), которые сделали возможной органическую эволюцию. Если бы первоначальный материал, указывает он, был бы “взболтан случайно”, то вероятнее было бы образование черных дыр, а не населенных планет.

Для формирования космических условий возникновения жизни нужен, как считает Дж. Лесли, божественный замысел, ибо только таким образом можно якобы объяснить, почему “жизнь балансирует на лезвии бритвы”, то есть предполагает критические значения фундаментальных физических констант. Чтобы выполнялись такие критические значения, нужна, по выражению Дж. Лесли, “меткость эксперта”, поскольку речь идет о соблюдении численных параметров с точностью до одной миллионной (как, например, в случае со скоростью расширения вселенной).

Аргументы такого рода могут иметь какой-то “вес” лишь в том случае, если полностью отбросить идею множественности различных миров и неисчерпаемых возможностей Универсума. Но материалистический тезис вечного развития материи и связанных с ним бесконечных возможностей реализации различных условий космогенеза в бесконечных по разнообразию мирах указывает естественный путь спонтанного появления нашей наблюдаемой, допускающей жизнь вселенной. Фактически, пытаясь утвердить космологическое доказательство бога, Дж. Лесли ведет атаку на концепцию множественности миров как естественную предпосылку научной интерпретации антропного принципа.

Аргументы этого новоявленного богослова сводятся к следующему: 1) множественность миров в том варианте, в котором она связана с мультивселенной, эвереттовской интерпретацией квантово-механических явлений, дает представление о природе, как о такой, которая “колеблется между альтернативами”; 2) допущение множества миров якобы “размывает наш образец реальности”, на котором основан человеческий опыт; 3) ансамбль миров нарушает принцип простоты и 4) свидетельствует о “ленности” мысли. “Леность иногда может выглядеть главной причиной для распространенной сейчас веры в другие миры” .

Рассмотрим эти аргументы. Первый из них является типичным доводом метафизика, ибо альтернативы в развитии являются нормой диалектического процесса борьбы противоположностей, универсального для всех областей материального мира. Второй аргумент полностью снимается идеей репрезентации Универсума в нашем человеческом мире как базисной системе установления других возможных миров. Такая репрезентация Универсума позволяет именно с нашим, человеческим образцом реальности исследовать другие потенциальные миропорядки.

Что касается третьего аргумента о нарушении концепцией множественности миров принципа простоты, то здесь повторяется старый махистский тезис, разоблаченный еще В. И. Лениным. Что “экономнее”: дополнять ли природу сверхъестественным существом или рассматривать ее в неисчерпаемых возможностях мирообразования? Этот вопрос решается общественно-исторической практикой, которая неопровержимо свидетельствует о том, что природа может быть объяснена из нее самой, без каких-либо лишних прибавлений.

Столь же нелепа и ссылка на “леность” разума у сторонников множественности миров, ибо, если уж пользоваться столь ненаучным аргументом, то в допущении бога заложена несравненно более масштабная “леность”. Идея бога не требует работы по установке причинных рядов явлений, так как отсылает к чуду; не предполагает исчисления вероятностей, поскольку допускает “невероятное”; делает излишним всякий поиск физических сил, так как ассоциирует мистический произвол, исключает какую-либо селекцию возможностей в связи с тем, что знает лишь волю творца; отрицает всякие научные усилия, поскольку исповедует спиритуализм “откровения”.

Допущение идеи бога перечеркивает все ценности и идеалы науки, многовековый опыт человеческой цивилизации. Фантастические образы сверхъестественных сил принадлежат мифологическому мировоззрению, но не рациональному, а тем более научному, мировоззрению. И попытка, подобная усилиям Дж. Лесли, ввести их в науку возвращает нас к мрачным временам церковной диктатуры над знанием.

Но если даже сделать невозможное и переформулировать в духе Дж. Лесли идею бога на языке науки, то и тогда это будет означать введение “сущностей”, превышающих по своей сложности не только Универсум, но и саму способность человеческого разумения. “Божественный промысел” означает отказ от всех критериев осмысленности, рациональности, доказательности и каузальности, без которых невозможна ни наука, ни научно-технический прогресс. Обращение к богу ведет к сдаче позиций перед лицом чуда, иррационализма и мистики. Это самоотрицание науки, а вместе с ней космологии и самого антропного принципа.

Такого рода мистические интерпретации данных космологии, к которым обращается Дж. Лесли, свидетельствуют о том, что антропный принцип может использоваться в целях, далеких от науки. “Сам по себе,— пишет И. С. Шкловский,— “антропный” принцип, опирающийся на объективные истины, относящиеся к развитию материи во Вселенной, ничего идеалистического в себе не содержит. Ибо, по существу, он дает самую широкую и притом вполне материалистическую картину условий возникновения жизни во Вселенной, условий, довольно жестко ограничивающих этот процесс... Жизнь могла возникнуть не в любой a priori мыслимой Вселенной. Факт возникновения жизни в нашей конкретной Вселенной следует рассматривать “a posteriori”. В принципе вполне могут существовать и другие “мертвые” (то есть лишенные какой-либо жизни) вселенные, не взаимодействующие с нашей”.

Суммируя сказанное о рациональном содержании антропного принципа в космологии, можно, как нам кажется, выделить объективные, субъективные и деятельно-практические аспекты этого принципа. С объективной стороны антропный принцип означает, что в нашей конкретной, наблюдаемой вселенной, или Метагалактике, существует всеобщая взаимосвязь явлений, в силу которой возникновение жизни на Земле представляет не единичное, региональное, но космическое явление, требующее вселенских масштабов. Жизнь на Земле определяется не только локальными условиями нашей планеты или Солнечной системы, но и тотальными основаниями в эволюции и строении нашей Метагалактики. И если эти основания оказываются именно такими, которые необходимы для возникновения жизни, то это значит, что наша вселенная не является уникальной, но существует Универсум как “пространство” самых различных возможностей, одна из которых оказалась оптимальной для космогенеза нашей Метагалактики и условии органической эволюции в ней.

Антропный принцип, рассматриваемый в данном аспекте, связан, таким образом, не столько с человеком (поскольку человек — продукт социального, а не естественноисторического развития), сколько с проблемой органической эволюции. По отношению к данному процессу он выступает как своего рода принцип оптимальности, указывающий на характерную для условий Метагалактики тенденцию к реализации возможности появления самой высокой (применительно к конкретным условиям) формы движения материи. Такое положение дел не заключает никаких указаний на телеологические “свойства” Космоса, ибо тенденция возникновения органической эволюции является одной из бесконечного числа возможностей, присущих Универсуму. Это не исключает того, что репрезентация Универсума в нашем конкретном человеческом мире позволяет наблюдателю рассматривать законы его вселенной как универсальные и тем самым расценивать космогенез как переход от неопределенности потенциально многообразных путей развития к нарастанию альтернатив внечеловеческим формам стихийности и актуализации предпосылок органической эволюции.

Здесь мы сталкиваемся с субъективным аспектом антропного принципа, когда в познавательном процессе наша наблюдаемая вселенная предстает перед наблюдателем как некий модельный стандарт для изучения Универсума. С субъективной, познавательной стороны мы строим космологические модели путем эвристической селекции различных возможностей космогенеза, с тем, чтобы воспроизвести в итоге современное, эмпирически фиксированное состояние мира, в котором существуют человек (наблюдатель) и его средства наблюдения. Иначе говоря, антропный принцип предполагает такой отбор констант для моделирования космогенеза, чтобы в результате его мы теоретически получили то, что задано эмпирически (a posteriori).

Это значит, что условия развития нашего мира, необходимые для возникновения органической эволюции и естественно-исторических возможностей генезиса человека, входят в гносеологические предпосылки возможности его наблюдения. И наоборот, миры, развитие которых принципиально исключают какого-либо “свидетеля”, наблюдаемы лишь косвенно или относятся вообще к умопостигаемым системам. Антропный принцип оказывается, тем самым, с гносеологической стороны одним из вариантов принципа наблюдаемости.

И наконец, с деятельно-практической точки зрения этот принцип выражает то обстоятельство, что человек познает мир через его освоение в формах общественно-исторической практики. А практика, указывал В. И. Ленин, выступает как “определитель связи предмета с тем, что нужно человеку”. Вот почему миром человека может быть лишь такая вселенная, в которой, детерминизм механических, физических, химических и других процессов (первая форма объективности) может воспроизводиться через целесообразные формы практики (вторая форма объективности). И даже познание универсальности этого мира реализуется через универсальность практического освоения действительности. Человек через общественно-историческое, практическое освоение своего мира познает его в предикатах универсальности именно потому, что сам как субъект истории и практики является существом универсальным, деятельным.

В этом отношении возникновение социальной формы движения материи оказывается тем мероопределением Универсума, соответственно которому актуализация возможностей Человеческого бытия позволяет человеку рассматривать другие миры лишь в их потенциальности. Иначе говоря, общественно-историческая практика “высвечивает” такие измерения Универсума, через которые наш мир предстает как сфера утверждения и самоопределения человека.

Эта сфера не ограничивается областями природы, детерминирующими возникновение органических форм и их эволюцию в направлении подготовки условий антропогенеза. Она включает не только все то, что причинно связано с природными предпосылками существования и возникновения человеческого фактора, но и все то, что целесообразно для человеческого бытия в мире. А с этой точки зрения в сферу чело-веческого фактора мироопределения попадают существенные характеристики вселенной как космогенного мира. Данное обстоятельство и выражает в деятельно-практическом аспекте антропный принцип в космологии.

Для возникновения человека требуются не только определенные условия биологического развития видов на земле, но и масштаб всей вселенной, определенное сочетание значений фундаментальных констант и начальных условий ее эволюции, специфическое положение макрообласти природы как особого “срединного мира”, относительно микро- и мега-структуры Универсума, определенная метрика пространства — времени и т. д. Вот почему и представляется возможным ставить вопрос об истории или, точнее говоря, предыстории социальной формы движения материи.

Соответственно этому высшая форма движения материи может освещаться в двух взаимосвязанных аспектах: основном и предпосылочном. Первым из них является всемирная (социальная) история человека (как базисная основа изучения категории “мир” в обществоведении), а вторым—универсальная (природная) предыстория человеческого фактора мироопределения в естествознании. Каждая из данных исторических форм социального и природного развития представляет определенный “срез” Универсума. Через социальную историю Универсум выступает в виде мира человека, а через природную предысторию высшей формы движения материи он характеризуется как космогенный мир в тех его аспектах, которые определяют естественную онтологию человека.

Мир человека — это вся сфера человеческой цивилизации, системы культуры, реализующая духовное и практическое освоение действительности, социум и его проекция на природу (очеловеченная природа). Космогенный мир как естественная онтология человека — это вся сфера природного развертывания основных форм движения материи, которые входят в человека и образуют, по выражению М. Маркса, его “неорганическое тело”. Такой сферой и является наша наблюдаемая вселенная, поскольку она в целом обнаруживает наиболее благоприятное сочетание основных состояний и констант, необходимых для развития природных предпосылок существования человека и его мира.

Эту вселенную можно в свою очередь назвать явленным Универсумом, ибо она включает не только космогенный мир во и те проекции (относительных) возможных миров на мир человека, которые сопутствуют или включаются в космогенез основных состояний развития природы, ведущих к появлению человека. Для раскрытия естественной онтологии человека важно, таким образом, не просто представление о сущем, сколько понятие существующего, которое охвачено “световым конусом” естественной предыстории социальной формы движения материи, то есть тем сущим, которое оказало влияние и служит физической предпосылкой человеческого мира. В этот конус и включается вся история вселенной, ее космогенез от сингулярного состояния до формирования макро- и мегамира, а также связанных с ними возможных миров типа топологических аналогов вселенной (фридмоны, планкеоны и т.д.) или трехмерных проекций (суперпространства), которые, согласно геометродинамике, репрезентируют эволюцию геометрических свойств вселенной. Соответственно сюда войдут условия формирования нашей галактики, Солнца, солнечной системы и даже вся история Земли.

Но все те возможные миры, которые не воздействуют на космогенез (и, следовательно, находятся вне естественной предыстории человека) в ракурсе систем отсчета, расположенных внутри указанного светового конуса, оказываются “нулевыми” мирами. Это, разумеется, не означает, что “нулевые” миры — абстракция. Они могут с ходом расширения вселенной попасть в световой конус онтологии человека.

Явленный Универсум не совпадает, таким образом, с Универсумом как таковым, ибо последний, кроме актуально сущего, охватывает всю сферу потенциального, включая “нулевые” (с точки зрения предыстории человеческого фактора) миры. В этой способности расширения актуально сущего за счет бесконечноемкой сферы потенциального — существенная характеристическая черта Универсума. Бесконечная потенция Универсума синонимична возможности превзойти все конечные состояния развития физической реальности и тем самым выражает то, что материальный мир не имеет внешней причины, является обусловленным самим собой.

В отличие от такого максимума потенциальности явленный Универсум (наблюдаемая вселенная) характеризуется максимумом осуществимого и соответственно в каждый данный момент времени имеет пределы. Эти пределы, правда, имеют непространственный смысл и определяются под углом зрения мероопределения системы бытия, выступающей естественной онтологией человека. Границами наблюдаемой вселенной выступают “нулевые” миры, а мерой — способность актуализации состояний в направлении достижения максимума существования.

Введение таких границ и мероопределения при рассмотрении нашего мира делает особо значимым положение Ф. Энгельса о гносеологической уникальности нашей вселенной среди других миров. “Крайней границей нашего естествознания,— писал Ф. Энгельс,— является до сих пор наша вселенная, и, для того чтобы познавать природу, мы не нуждаемся в тех бесконечно многих вселенных, которые находятся за пределами нашей вселенной” .

Эта гносеологическая уникальность не означает, однако, что наша вселенная является единственным познаваемым подмножеством ансамбля миров и что из всех миросостояний “ветвящейся вселенной” только “одно может быть познано каким-либо определенным наблюдателем”. Множество миров не составляет Универсума, но каждый отдельный мир репрезентирует (полно или неполно, актуально или потенциально) универсальное бытие. Наша вселенная потому и достаточна для познания природы, что с точки зрения актуально сущего она репрезентирует весь Универсум и тем самым делает гносеологически “прозрачными” все его проекции в виде других миров.

Множество миров не означает, таким образом, и плюрализма систем бытия, ибо в пределах нашего опыта актуально сущим является лишь человеческий мир. Даже различие внутри универсального бытия между миром человека и вселенной, которая является его естественной онтологией, выступает различием аспектов Универсума. Эти аспекты (мир человека и вселенная) имеют единое основание в той универсальной связи всего со всем, которая предполагает существование человека как субъекта универсального действия.

Через общественно-историческую деятельность (практику) человек и выступает как “узловой пункт” соотношения природы и очеловеченной природы. Это соотношение, определяемое практикой, и является основанием единства человеческого мира и вселенной. Практика, таким образом, оказывается тем универсальным средством, которое делает человеческий мир соизмеримым со всей вселенной, наполняет его космическим масштабом. В таком контексте деление на человеческий и космогенный мир (вселенную) можно рассматривать в аналогии с античным подразделением сущего на микрокосм и макрокосм. Правда, микрокосм в древности рассматривался в пределах естественной организации человека. Такой антропологический подход вел к ошибочным, вненаучным интерпретациям понятий микрокосма и макрокосма. И лишь только в рамках диалектико-материалистической философии оказался возможным анализ рациональных элементов такого деления.

Как известно, марксизм-ленинизм развил понимание человека, качественно отличное от всей прежней антропологии. Диалектико-материалистическая философия доказала, что человек — это не только его телесная организация как соматическая основа индивидуального сознания (психологии), но и мир человеческой деятельности, та система цивилизации (культуры), которую он создает. Но в таком ракурсе различие микрокосма и макрокосма предстает как различие того, что человек делает и того, что делает его человеком в аспекте природной предыстории социальной формы движения материи

Адекватным выражением этой деятельности истории и предыстории человека выступает общественно-историческая практика, через которую и осуществляется связь космогенного и человеческого миров. Практика интегрирует микро-, макро- и мегаизмерения действительности (каждое из которых образует свой субмир) и превращает человека в универсальное существо, воплощающее наивысшее развитие природных возможностей. “Практически,— писал в этой связи К Маркс,— универсальность человека проявляется именно в той универсальности, которая всю природу превращает в его неорганическое тело. .”.

Непонимание практической основы этой универсальности человека приводило к тому, что мыслители прошлого высказывали идею особого положения микрокосма в виде туманных, натурфилософских догадок о связи микро- и мегамасштабов природы со срединным (мы бы теперь сказали “макроскопическим”) миром человеческого бытия. “Только срединная природа,— писал Н. Кузанский,— связующее звено между низшей и высшей, подходит для возвышения к максимуму... В самом деле, как высшая ступень низших и низшая ступень высших порядков она свернуто заключает в себе все природы, и если во всем, что ей присуще, она поднимается до соединения с максимальностью, то в ней все природы и вся Вселенная всеми возможными для них способами обязательно достигнут наивысшей полноты” .

Разумеется, никаких естественнонаучных данных, подтверждающих особое положение человеческого мира относительно микро- и мегаструктуры природы, у сторонников наивысшей полноты “срединного” порядка Универсума не было. Только в современном естествознании, когда в рамках концепции “ветвящейся вселенной” и других квантово-релятивистских доктрин космологии выяснилось, что в нашей вселенной комбинация фундаментальных констант основных состояний достигла “оптимальной целесообразности” с точки зрения человека, появления жизни в ее высших формах, были получены фактические свидетельства своего рода воспроизводства Универсума в мире человека.

Если Универсум обнаруживает свою бесконечность и вечность через формы максимальной потенциальности, то человек существует конкретно, выступает через практическую деятельность как “универсальная конкретность” всеобщих закономерностей материи. С появлением человеческого мира происходит как бы перестройка всего Универсума: возникает универсальная моделирующая система, способная к духовному и практическому воспроизводству всего сущего под углом зрения перевода стихийности внешнего бытия в целесообразную материю очеловеченной природы, в культурную онтологию человеческого существования. Универсум, следовательно, может быть выше человека лишь через самого человека. С возникновением человека Универсум расширяется не только за счет новых возможностей и новых аспектов актуального бытия, но и путем раскрытия реального в идеальном, за счет возникновения идеальных и материальных сущностей социума.

Через человека Универсум предстает как мир актуально сущего социума. Но сам по себе Универсум миром не является. Всякий мир (и прежде всего человеческий мир) репрезентирует Универсум как способность бытия (образно говоря — мощь бытия) в его всеобъемлемости, вечности, материальной самодостаточности и диалектической процессуальности. Универсум характеризуется неисчерпаемой многоликостью, ибо реализуется через все многообразие систем материально и идеально сущего.

Эгим различным ликам Универсума соответствуют определенные модусы существования. К ним следует отнести: вечность, актуальное и потенциальное бытие, а также виртуальность. Модификации этих модусов существования и раскрывают (в определенном аспекте) условия проявления Универсума в виде различных миров. Так, ослабление модуса вечности сопровождает репрезентацию Универсума в виде космогенного мира: нашей вселенной как естественной онтологии человека. Ослабление виртуальности характеризует условия проявления Универсума как мира человека, все события которого человекоразмерны и проницаемы в отношении наблюдения. Ослабление модуса актуального существования характерно для проявления Универсума в виде вакуума или так называемой бездны. Что касается потенциального модуса существования, то он не ослабляется относительно проекций Универсума, ибо Универсум сам по себе (в абстрактной отделенности от своих проявлений в виде различных миров) выступает как максимум потенциальности, которая не имеет ни начала, ни конца.

Эта интенция на потенциальность (в сочетании с предикатами бесконечности и нескончаемости, вечности) делает Универсум аналогичным бесконечному множеству. В нем часть (например, человеческий мир) может быть эквивалентна целому (всему универсально сущему), а потенциальность выступает как условие элиминации парадоксальности. Вместе с тем Универсум характеризуется и нулевыми мирами (как той сферы потенциального, которая выступает границей естественной онтологии человека).

Правда, аналогия с бесконечным множеством (которое содержит самое себя, а также нулевое подмножество и реализуется под углом зрения потенциальной осуществимости) здесь достаточно условна, ибо Универсум не членится на части в мереологическом смысле. Это олицетворенная универсальность противоречия, то есть объективная диалектика в ее предметной и процессуальной репрезентации.

Универсум не является ни миром, ни субстанцией, ибо он не может быть сведен к основанию детерминации. Это именно “все” (все, не как квантор общности), но в том смысле, в каком “всем” может выступать лишь процесс развития с присущими ему переходами потенциального в актуальное, раскрытием материального и в формах “для себя бытия” и как отражаемой реальности.

Диалектическая природа Универсума как процесса и объясняет то, что Универсум наиболее полно раскрывается в мире человека, на высших уровнях развития материи, в сфере социальности и ее культурных форм как живого воплощения связи “всего со всем”. Социальность воплощает и жизнь Универсума, ибо в ее сфере материя доводит свое развитие до форм своего идеального воспроизведения и его общественно-исторических, практических предпосылок.

Универсум тем самым является не только в виде мира (человеческого мира), но и как человеческое понимание мира и человеческая картина мира..

2. ИДЕЯ ПОЛЯ И ЕЕ КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ СРЕДСТВА

Последнее десятилетие развитие фундаментальной физики проходило под знаком раскрытия новых эвристико-конструктивных аспектов идеи поля (казалось бы исчерпавшей себя и в лице квантовой теории поля зашедшей в тупик). Не будет преувеличением сказать, что именно эта идея является ключевой в современной картине мира, составляя необходимое условие ее единства и целостности. Вне рамок идеи поля было бы немыслимо введение таких понятий, жизненно важных для настоящего этапа развития представлений о природе, как виртуальность, вакуум, локальность, внутренние симметрии, калибровочная инвариантность, спонтанность и т. д. Все это заставляет обратиться к рассмотрению в сжатой форме основных этапов развития идеи поля в рамках классической и современной физической картины мира.

Идее поля исторически предшествовала механическая программа, предполагавшая сведение всех физических процессов “к неизменным силам притяжения или отталкивания, величина которых целиком зависит от расстояния” (Гельмгольц). Силы предполагались действующими между дискретными частицами вещества. Последовательное применение этой программы (ядром которой выступала ньютоновская теория тяготения) в области тепловых, электрических, магнитных, оптических и т. д. явлений сопровождалось введением различных жидкостноподобных субстанций (теплород, положительная и отрицательная электрическая и магнитная жидкости, эфир и т. д.). Унифицирующей моделью здесь служили сообщающиеся сосуды, перепад уровней в которых ассоциировался с разностью температур, электрических потенциалов и т. д.

Более детальное исследование этих явлений привело к постепенному отказу от универсализации гидродинамических воззрений. Но если в рамках этих воззрений понятие силы отождествлялось с “перепадом уровней” и выступало как его мера, то с отказом от “идеальных жидкостей” автоматически возникла задача нахождения физического механизма передачи сил на расстоянии. Кроме того, обнаружение в сфере электрических и магнитных явлений сил, зависящих не только от расстояния, но и от относительной скорости заряженных тел, сделало в принципе неприменимой гидродинамическую модель.

Идея поля возникает как один из возможных вариантов описания сил притяжения и отталкивания. В этом случае поле характеризует величину и направление силы в каждой точке пространства, окружающего взаимодействующие тела. Применение известных законов Ньютона к описанию воздействия тел друг на друга ведет к представлению о мгновенности передачи этого воздействия, независимо от расстояния, разделяющего эти тела. Но такой подход, известный как концепция действия на расстоянии или дальнодействия, требуя введения силового поля для описания наблюдаемых явлений, вместе с тем исключает поле из сферы анализа этих явлений: поле оказывается не удовлетворяющим определенным критериям физичности, характерным для тел.

Эти критерии обусловливали механистическую программу сведения всех механических явлений к исследованию законов движения тел, то есть изучению развернутой во времени истории их перемещений в пространстве под действием сил Однако концепция дальнодействия, исключая временной аспект из исследования процесса мгновенной передачи силы на расстоянии, лишала поле права на самостоятельное существование.

Иначе говоря, ньютоновский этап развития классической картины мира признавал существующими лишь тела и их движения, но не силовые поля. С устранением тела мгновенно устраняется и соответствующее ему силовое поле, а поскольку существование тела эмпирически удостоверяется по вызываемым им изменениям в поведении других тел, то допущение однотипности существования тела и силового поля в рамках концепции дальнодействия ведет по сути дела к дурной бесконечности, требуя постановки вопроса о силах второго порядка и т. д.

С созданием классической электродинамики, основу которой составляет известная система дифференциальных уравнений в частных производных Максвелла, ситуация резко изменилась. В отличие от ньютоновских уравнений движения, формулирующих законы движения для тел в силовых полях, уравнения Максвелла выражают законы движения самого электромагнитного поля, безотносительно к свойствам движения и характеристикам породивших это поле заряженных тел. По самой своей математической структуре уравнения Максвелла не содержат каких-либо указаний на тела, взаимодействующие посредством электромагнитного поля. Причем эти уравнения оказались принципиально несовместимыми с концепцией дальнодействия, так как они не только описывали статическую конфигурацию электромагнитного поля в пространстве, но и давали возможность реконструкции истории поля во времени.

Более того, уравнения Максвелла связывают существование поля в данной пространственно-временной точке не с отдаленными источниками поля, а с характеристиками поля в окрестности этой точки. Благодаря этому поле стало рассматриваться как самостоятельно существующая во времени и пространстве реальность, равноправная по типу существования с телами.

Соответственно данным физическим представлениям разворачивался и процесс категориального осознания идеи поля на уровне естественнонаучной картины мира (теоретической системы природы). Поскольку в отличие от тела поле является системой с бесконечным числом степеней свободы, оно стало анализироваться через концептуальную сеть соотношений категорий бесконечного и конечного, непрерывного и прерывного.

И здесь, и в дальнейшем мы следуем в основном логике развития того или иного понятия, а не действительной истории его становления. В частности, утверждению поля как самостоятельной реальности предшествовали многолетние попытки его механистического истолкования с помощью понятия эфира. Это было связано с тем, что формирование представлений о поле как особой форме материи, хотя и требовало переосмысления ряда постулатов ньютоновской системы природы, не происходило путем прямой конфронтации с предшествующими классическими представлениями. В частности, вместо системы дальнодействия вводилась концепция близкодействия, предполагающая, что два тела, разделенные пространственным промежутком, взаимодействуют не непосредственно друг с другом, а с полем, создаваемым другим телом. При этом поле играет роль посредника, переносящего изменения, происходящие в одном теле, другому телу.

Эти представления и очерчивают концептуальное ядро нового, максвелловского этапа развития классической картины мира. Дальнейшая разработка этого этапа составила предпосылку новой, неклассической картины мира, связанной с квантовой механикой и теорией относительности.

С ретроспективной точки зрения создание квантовой механики и специальной теории относительности было обусловлено дальнейшим изучением электромагнитного поля в области атомных масштабов и движений макроскопических заряженных тел. В свою очередь, общая теория относительности опиралась на исследование свойств гравитационного поля. Каждая из перечисленных теорий внесла свои особые аспекты в концепцию поля. Полный синтез этих аспектов пока еще не осуществлен.

Специальная теория относительности установила верхний предел скорости распространения взаимодействия в природе, благодаря чему изменились представления о пространстве, времени, причинности и т. д. Путеводной нитью здесь служил принцип инвариантности законов природы относительно выбора инерциальных систем отсчета, то есть требование независимости описания любых физических процессов от выбора той или иной инерциальной системы отсчета. Это требование привело к введению представлений о едином пространственно-временном континууме, об относительности стандартов пространственной и временной конгруэнтности к избранным системам отсчета и т. д. Что касается концепции поля, то специальная теория относительности допускает анализ полей не только с нулевой массой покоя (типа электромагнитного поля), но и с отличной от нуля массой покоя. Она также связывает такие характеристики полей, как масса, энергия и импульс.

Общая теория относительности, введя представление об искривленном пространстве — времени, связывает его кривизну с напряженностью гравитационного поля, что разрушает идущее от классической картины мира представление о пространстве и времени как несвязанных с находящимися в них телами и полями чистой протяженности и длительности. Уравнения Эйнштейна для гравитационного поля (в отличие от уравнений Максвелла для электромагнитного поля) существенно нелинейны, что указывает на взаимосвязь гравитационного поля с характеристиками пространственно-временного континуума. Геометрические свойства пространства-времени в целом оказываются обусловленными находящимися в нем гравитационными полями и их источниками. Ведущим принципом симметрии в развитии общей теории относительности являлся принцип равенства массы как меры инерции и как “гравитационного заряда”, определяющего характер гравитационного притяжения тел.

Квантовая механика при изучении свойств электромагнитного поля в области атомных явлений столкнулась с необходимостью отказа от представлений о его непрерывности и ввела концепцию дискретных порций поля: квантов поля (в случае электромагнитного излучения—фотонов). В результате адекватным пониманием электромагнитного поля стало его описание через непрерывные и дискретные характеристики.

Требуемое логикой объединения квантовых и релятивистских идей совмещение квантового постулата с принципом релятивистского описания поля привело к формированию концепции квантованного поля, занимающей центральное место в неклассической картине мира. Именно с помощью этой концепции описывается совокупность данных об элементарных частицах и их взаимодействиях. В релятивистской квантовой теории поля квантованное поле так же, как и в предыдущих полевых теориях, выступает в качестве переносчика взаимодействий: взаимодействие элементарных частиц описывается как обмен квантами того или иного поля.

Введение квантового поля как фундаментального объекта физической картины мира означало значительный шаг по ее унификации по крайней мере в двух аспектах. С одной стороны, была преодолена противоположность дискретного и континуального подходов к описанию материи. С другои — оказалось в принципе возможным однотипное описание и элементарных частиц и полей, посредством которых взаимодействуют эти частицы. И те и другие стали рассматриваться в качестве квантовых полей, а в качестве универсальных характеристик мира трактуются две фундаментальные физические постоянные: скорость света и постоянная Планка. Они “встроены” и в концепцию квантованного поля. С этой точки зрения мир классической картины природы получается из мира современной картины “устранением” этих констант. С формированием концепции квантованного поля можно связать первый этап развития квантово-релятиви-стских представлений о природе.

Однако, как это нередко бывает в истории познания, унификация описаний природы на одном из ее уровней оказывается не абсолютной, а относительной, и на других ее уровнях ведет к множественности описаний. Концепция квантованного поля оказалась эвристичной в пределах микромира. Теория гравитационного взаимодействия в лице общей теории относительности Эйнштейна и ее приложений к явлениям мегамира до сих пор сохраняет черты классической теории поля.

Дело осложняется еще и тем, что в области физики фундаментальных процессов наряду с электромагнитными взаимодействиями существенную роль играют слабое и сильное взаимодействия, ответственные за стабильность, распад и свойства материи. Специфические же черты новых взаимодействий вели (несмотря на то, что исходным пунктом их теоретического описания выступала концепция квантованного поля) к формированию таких теорий, которые постепенно утрачивали черты общности с квантовой электродинамикой. Каждая из этих теорий задавалась определенными типами симметрий, не имевшими места в других теориях, в результате чего происходила выработка методов, применимых только в узких пределах. Более того, те “болезни”, которые удалось “вылечить” в случае квантовой электродинамики (имеется в виду проблема перенормируемости или устранения бесконечных величин из результатов теоретических вычислений), в новых теориях представлялись “неизлечимыми”.

Часть физиков пришла к выводу, что в области сильных взаимодействий концепция поля дискредитировала себя и необходим поиск новых фундаментальных идей (программа матрицы рассеяния, программа бутстрапа и т. д.). Сомнения в эффективности полевой концепции подтверждались и тем, что принципиальное единство описания всех взаимодействий на основе этой концепции (представления о частицах и античастицах, уничтожении и рождении частиц, вакууме и т. д.) постепенно подрывалось введением множества несвязанных между собой полей, которые необходимо было сопоставлять с каждой вновь открываемой частицей.

Достигнуть новой степени единства удалось на основе определенной модификации концепции поля, а именно на основе введения представлений о так называемых калибровочных полях. Именно с формированием этой концепции и представляется целесообразным связывать новый этап развития физических идей современной естественнонаучной картины мира.

Модификация концепции поля, приведшая к идее калибровочной инвариантности, оказалась естественной, когда в качестве наиболее глубоких и фундаментальных элементов физического описания природы стали рассматриваться свойства симметрии квантованных полей, а не сопоставляемые с ними те или иные пространственно-временные уравнения движения. Причем выдвижение на передний край свойств симметрии позволило рассматривать традиционные пространственно-временные уравнения движения в качестве принципиально важного и неустранимого, но не исчерпывающего способа выражения свойств симметрии. Уравнения движения воплощают только один из возможных типов симметрии квантованного поля, а именно симметрию, задаваемую группой пространственно-временных преобразований или группой Пуанкаре (пространственные и лоренцевы вращения, трансляции в пространстве—времени). Но наряду с такими симметриями, которые в принципе могли бы быть обнаружены и на уровне классической картины природы, современная естественнонаучная картина мира рассматривает в качестве объективно существующих и так называемые внутренние симметрии. Эти симметрии выражают свойства квантованного поля, которые не изменяются при его движении в пространстве — времени .

Поскольку квантованное поле является квантовомеханической системой, то обнаружение какого-либо принципа симметрии, которому отвечают допустимые преобразования состояний поля, одновременно ведет к естественному объединению состояний поля (зарядовых, отвечающих близким значениям массы, энергии и т. д.) в хорошо различаемые семейства. В результате появляется возможность рассматривать в качестве исходных объектов именно эти семейства как целое. В этом плане принцип симметрии выступает как условие единства, позволяющее уменьшить число вводимых полей. Более того, в качестве членов этого семейства обычно рассматриваются объекты (чаще всего элементарные частицы), для которых трудно дать объединяющие их характеристики каким-либо иным путем. Одновременно принцип симметрии обычно играет и эвристическую роль, требуя существования частиц, отвечающих особенностям всех членов семейства. Так, например, известно, что протон и нейтрон, если отвлечься от их разных электромагнитных свойств, ведут себя тождественным образом в сильных взаимодействиях. Поскольку свойства элементарных частиц проявляются только в их взаимодействиях, то в современной картине мира принимается принцип отождествления объектов, обнаруживающих неразличимость своих свойств относительно того или иного типа взаимодействия.

Соответственно неразличимости протона и нейтрона в сильных взаимодействиях вводится представление о группе изотопической симметрии, с представлениями которой ассоциируются протон и нейтрон. Иначе говоря, протон и нейтрон трактуются как различные изотопические состояния одной и той же частицы — нуклона, причем различить их можно только при “включении” электромагнитного взаимодействия. Преобразование же изотопической симметрии “переводит” протон в нейтрон и наоборот, оставляя неизменными все обнаруживаемые ими при их сильных взаимодействиях характеристики.

Таким образом, обнаружение во множестве элементарных частиц того или иного принципа симметрии приводит к значительному упрощению картины, суть которого можно понять, обратившись к идее суперчастицы, проекциями или состояниями которой являются наблюдаемые частицы (простейшим примером суперчастицы является нуклон). Каждая частица сопоставляется с особым внутренним пространством, и сама суперчастица трактуется как стрелка в этом пространстве. С разрешенными принципом симметрии дискретными положениями стрелки и связываются наблюдаемые частицы. “Вращение” стрелки отвечает преобразованию симметрии и позволяет тем самым теоретически различать наблюдаемые частицы. Каждому положению стрелки или каждой частице приписывается определенный набор квантовых чисел. Примерами внутренних симметрий является так называемый восьмеричный путь и SU(3) —симметрия, отвечающая модели трех кварков.

Общей особенностью упомянутых выше симметрий является то, что они относятся к классу глобальных симметрий: если одновременно провести преобразование симметрии для всех частиц во вселенной, то в результате получится неразличимое с исходным положение вещей. Однако возможность такого преобразования противоречит принципу близкодействия, запрещающему естественность таких преобразований во всех пространственных точках. Иначе говоря, как и в случае с полем, принцип близкодействия ограничивает скорость “распространения” преобразования симметрии в пространстве скоростью света. Тем самым преобразование симметрии становится локальным и постепенно распространяющимся от одной пространственной точки к другой.

В рамках формализма квантовой теории поля “распространение” в пространстве преобразований внутренней симметрии соответствует обмену некоторыми частицами, то есть приводит к введению дополнительного квантованного поля, переносящего квантовые числа, связанные с преобразованием симметрии. Итак, совместные требования принципа локальности преобразований симметрии и сохранения свойств инвариантности квантованного поля относительно преобразований группы внутренних симметрий приводят к введению так называемых калибровочных полей и в более широком смысле — к формулировке принципа локальной калибровочной симметрии, который считается выполняемым для всех типов физических взаимодействий.

Важность этого принципа можно понять, обратившись к квантовой электродинамике. Исторически квантовая электродинамика была создана на пути применения квантовых и релятивистских представлений к классической электродинамике. После ее построения было обнаружено, что она обладает локальной калибровочной симметрией, связанной с производительностью выбора фазы квантованного поля, отвечающего заряженным частицам. Однако, приняв в качестве исходного пункта рассуждений требование локальной калибровочной инвариантности, можно вывести необходимость существования, свойства и основные уравнения электромагнитного поля. Причем введение последнего оказывается принципиально невозможным, если ограничиться лишь глобальной калибровочной инвариантностью.

Иначе говоря, принцип локальной калибровочной инвариантности эффективно затрагивает не только те или иные свойства симметрии калибровочного поля, но и условия его существования. Тем самым он играет в современной картине мира роль своеобразного теоретического критерия существования. В той же мере можно вывести и существование гравитационного поля, приняв в качестве локальной симметрии природы свободу выбора любых координатных систем отсчета.

В ситуации, когда теории двух фундаментальных взаимодействий (электромагнитного и гравитационного) обладают той или иной калибровочной симметрией и, более того, могут быть выведены из нее, казалось естественным исходить из требований калибровочной локальной симметрии и при построении теорий слабого и сильного взаимодействий. Привлекательность такого подхода усиливалась и отсутствием основных уравнений движения для квантованных полей, связываемых с сильным и слабым взаимодействиями.

Следует отметить, что электромагнитные и гравитационные силы обладают бесконечным радиусом действия. Простым следствием известного квантовомеханического принципа — принципа неопределенности — для таких сил является то, что масса соответствующих квантованных полей равна нулю, поскольку она обратно пропорциональна радиусу действия силы. Аналогично конечный радиус действия взаимодействия, как это экспериментально установлено для слабых и сильных сил, обусловливает, что кванты соответствующих калибровочных полей должны иметь неравную нулю массу — тем большую, чем меньше радиус данного взаимодействия. Этот вывод квантовой теории относительно массы калибровочных полей (как казалось в 60-е годы) приводит применение принципа локальной калибровочной инвариантности к противоречиям с известными сведениями о слабых и сильных взаимодействиях.

Конечный радиус действия слабых и сильных сил отвечал ненулевой массе соответсвующих калибровочных полей, тогда как локальная калибровочная инвариантность требовала нулевой массы этих полей. Выход из данной тупиковой ситуации заключался в осознании того, что для сильных взаимодействий принцип локальной калибровочной инвариантности выполняется не по отношению к квантовым числам адронов, связанных с ароматами кварков, а по отношению к так называемому цвету кварков. Для слабых же взаимодействий потребовалось ввести представление о спонтанном нарушении симметрии или скрытой симметрии.

И в том и в другом случае прогресс сопровождался отказом от характерного для первого этапа развития физических идей современной картины мира представления о фундаментальности противопоставления точных и приближенных симметрий. Истинными симметриями природы полагались приближенные симметрии, тогда как точные считались относящимися лишь к теоретическому уровню описания природы. На втором же этапе развития физических идей современной естественнонаучной картины мира фундаментальной стала антитеза точных и нарушенных симметрий, причем единственными точными симметриями природы стали рассматриваться локальные калибровочные симметрии.

Для этого этапа характерным является разнесение точных и приближенных симметрий на различные уровни материи, рассматриваемые своеобразными парами. На самом глубоком уровне имеют место точные симметрии, на построенном над ним, более высоком уровне, появляются приближенные симметрии. С этой точки зрения неудачи первоначального применения принципа локальной калибровочной инвариантности для построения теорий сильного и слабого взаимодействий заключались в том, что данный принцип применялся к описанию верхних, а не нижних уровней. Так, действительной сферой этого принципа для сильных взаимодействий является уровень материи, связанный с кварками, а не с построенными из кварков адронами. В случае слабых взаимодействий — уровень, на котором происходит объединение электромагнитного и слабого взаимодействия в единое электрослабое взаимодействие.

Исторически же принцип локальной калибровочной инвариантности использовался при описании сильных взаимодействий на уровне адронов, так как считалось, что истинными переносчиками сильного взаимодействия должны быть массивные частицы (пионы и т. д.). В силу этого локальная калибровочная симметрия, когда она была впервые применена Ч. Янгом и Р. Миллсом при построении теории сильных взаимодействий, оценивалась, как приближенная симметрия, так как она требовала нулевой массы соответствующих калибровочных полей.

Естественность идеи рассмотрения приближенных симметрий как фундаментальных симметрий природы на первом этапе развития современной картины природы была связана в первую очередь с тем фактом, что наиболее глубоким уровнем считался уровень элементарных частиц. Факт неизвлекаемости из частиц каких-либо отличных от них конституэнтов истолковывался как указание на то, что этот уровень завершает снизу иерархию уровней материи.

На этом уровне действительно все выделенные симметрии выполнялись лишь приближенно. Причем степень выполнимости той или иной симметрии связывалась с идеей иерархии по силе фундаментальных взаимодействий. Самому интенсивному взаимодействию приписывалась наивысшая симметрия, которая сохраняла наибольшее количество квантовых чисел частиц, при переходе к менее интенсивному симметрия считалась выполнимой только для некоторых квантовых чисел. Самое слабое взаимодействие — гравитационное полагалось нарушающим всякую внутреннюю симметрию, тогда как самое интенсивное — сильное — характеризовалось наивысшей степенью приближенной симметрии. Так, при рассмотрении сильного взаимодействия полагалось, что оно не различает электрически заряженных и незаряженных частиц, что имеет место симметрия правого и левого и т. д.

Однако развитие физики элементарных частиц показало, что иерархизация взаимодействий по интенсивности является не абсолютной, а относительной к величине энергии, при которой сравниваются взаимодействия. При достаточно малых энергиях действительно наиболее интенсивным является сильное взаимодействие, за ним идет электромагнитное, затем слабое и гравитационное. Но по мере роста энергии, при которой исследуются взаимодействия, сравниваются вначале интенсивности слабого и электромагнитного взаимодействий, а при достижении так называемой планковской энергии происходит сравнение интенсивностей электрослабого и сильного взаимодействий

Таким образом, разделение взаимодействий по интенсивности является не абсолютным законом природы, а лишь результатом проецирования Универсума на условия, допускающие существование наблюдателей с их макроскопической измерительной аппаратурой. Тем самым вопрос о характере симметрий (точных или приближенных) оказался включенным в контекст истории вселенной. По мере приближения к моменту сингулярности, то есть к физическим условиям, характеризующимися все более и более высокими температурами, должна обнаруживаться неразличимость все большего числа взаимодействий.

При современных условиях (холодная вселенная с температурой порядка 4К — температурой реликтового излучения) все взаимодействия резко отличаются друг от друга и характеризуются различными внутренними симметриями. При температурах от 1015 К до 1029 К имеет место неразличимость слабого и электромагнитного взаимодействий, при температуре T=1029K становятся неразличимыми слабые, электромагнитные и сильные взаимодействия, чему отвечает неразличимость всех типов частиц.

Понятно, что теория, претендующая на звание фундаментальной, должна, с одной стороны, удовлетворять и принципу относительности, связанному с произвольностью выбора момента наблюдения на протяжении всей истории развития вселенной, а с другой — описание вселенной должно быть инвариантно относительно выбора места в пространстве и любой движущейся системы отсчета. Это означает, что при объяснении элементарных частиц и их взаимодействий необходимо принимать во внимание не только свойства, обнаруживаемые ими на данном этапе развития вселенной, но и учитывать совокупность свойств и отношений, которыми обладали частицы на протяжении всей истории вселенной. Тем самым адекватное понимание свойств частиц и взаимодействий становится возможным лишь с точки зрения их развития, соотнесенного с историей вселенной.

На современном этапе развития физических идей естественнонаучной картины мира выявляются эквивалентными, казалось бы, прямо противоположные стратегические линии исследования природы. Проникновение в глубь элементарных частиц означает, как известно, их исследование при все более и более высоких энергиях или высоких температурах. Проникновение же в глубь ранней истории вселенной также означает изучение ее поведения и свойств при высоких температурах. Эта эквивалентность физических условий, обнаруживаемых современным естествознанием, позволяет выдвинуть положение о том, что элементарная частица отражает в себе не только нынешнее состояние вселенной, но и всю ее историю, которая как бы впрессована в каждую элементарную частицу. Тем самым теряет основание представление об элементарных частицах как объектах, неизменных на протяжении всей истории вселенной.

С этой точки зрения, современный этап развития картины мира характеризуется универсализацией идеи развития на всех уровнях природы, начиная от уровня элементарных частиц и кончая уровнем вселенной как целого. Более того, уровни природы в большом и малом в определенной степени замыкаются друг на друга, взаимоопределяют друг друга. Представляется даже оправданным интерпретировать наблюдаемую на данном этапе истории вселенной иерархию уровней материи как результат проецирования всей ее предыдущей истории на ее современное состояние. Ведь в конечном счете проникновение вниз по лестнице уровней материи означает обращение ко всем более ранним моментам истории вселенной.

Кварковый уровень материи характеризуется не только необычностью свойств, не имеющих аналогов на адронном и ядерном уровнях (дробные значения электрического, барионного и т. п. зарядов). Он обнаруживает и такие свойства, которые принципиально не наблюдались и не могут непосредственно наблюдаться на более высоких уровнях. К числу таких необычных свойств относится прежде всего цвет.

Согласно современным воззрениям существует шесть типов, или ароматов кварков. Каждый аромат кварков задается специфическим набором известных и ранее квантовых чисел: электрическим зарядом, спином, массой, странностью, очарованием и т. д. Вместе с тем каждый аромат кварков существует в трех цветах, что по сути означает утроение числа кварков. Антикваркам приписываются противоположные по знаку значения всех квантовых чисел, включая и антицвет.

Введение такой характеристики кварков, как цвет, может быть осмыслено в русле идей, которые требуют определенного уточнения схем соотношения внеположностей (различия, противоречия, полярности). Как известно, еще Шеллинг в своей натурфилософии пытался свести все схемы соотношения внеположностей к полярности. При этом моделью ему служила поляризация электрических процессов на положительное и отрицательное электричество. По такой схеме он конструировал все без исключения схемы взаимодействия внеположностей в природе.

Однако уже современная физика (также, как и другие науки) показывает, что схема полярного диадного взаимодействия внеположностей универсальна относительно противоположностей. В природе же существуют более разнообразные виды соотношений внеположностей, о чем свидетельствует идея трехцветности кварков.

Так, требование бесцветности адронов, составляющими которых являются обладающие цветом кварки, может быть удовлетворено двумя способами. Можно составлять адрон из двух кварков, цвета которых являются дополнительными друг к другу. Однако можно образовывать адрон и из трех кварков, все цвета которых различны. Естественнонаучной моделью здесь являются известные из оптики способы образования белого цвета, скажем, из трех цветов: красного, синего и желтого. Но белый цвет может быть образован и смешением любого из этих цветов и дополнительного к ним, соответственно голубого, розового и зеленого. Кажется бесспорным, что в природе на ее адронном уровне реализованы два возможных способа соединения внеположностей. Адроны разделяются на два больших семейства: барионы и мезоны. Построение мезонов из кварков отвечает реализации диадного пути совмещения внеположностей, а барионов — триадного.

В рамках таких представлений принцип локальной калибровочной инвариантности применяется к локальным преобразованиям цветов кварков. Как и для уже упомянутых выше калибровочных теорий, требование выполнимости этого принципа приводит к необходимости существования нового калибровочного поля, кванты которого получили название глюонов.

Глюоны составлены из двух кварков различных цветов (цвет и антицвет) и в отличие от адронов являются цветными частицами. Соответственно возможным комбинациям построения окрашенных частиц из кварков трех цветов имеется восемь глюонов, которые являются векторными частицами, аналогичными фотону. Известным на сегодня сведениям о свойствах глюонов не противоречат предположения как об их нулевой, так и ненулевой массе.

В силу того, что глюоны, в отличие от фотонов, переносят квантовые числа, а именно цвет, обмен глюонами приводит к нарушению идентичности кварков. Так, например, красный кварк может превратиться в зеленый кварк, испустив глюон, несущий красный цвет и розовый антицвет. Обмен же фотонами между двумя заряженными частицами не нарушает их тождественности друг другу. Такие особенности фотонов и глюонов приводят также к тому, что фотоны не взаимодействуют друг с другом, тогда как глюоны взаимодействуют друг с другом, более того — глюон может взаимодействовать сам с собой.

Иначе говоря, глюон проявляет черты субстанциальности и вместе с тем отличается от монадных (мироподобных) объектов. Глюоны могут выступать как источника самих себя, поскольку они, как и гравитационное поле в общей теории относительности, описываются нелинейными уравнениями. Такие объекты свидетельствуют о том, что в современной естественнонаучной картине мира происходит процесс пересмотра фундаментальности принципа линейности в пользу принципа нелинейности.

Построенная на протяжении 70-х годов теория сильных взаимодействий, известная как квантовая хромодинамика имеет много общего с квантовой электродинамикой. Однако в силу отмеченных особенностей глюона она относится к классу неабелевых калибровочных теорий. Эта теория предлагает понимание взаимодействия адронов как взаимодействий систем кварков, скрепленных глюонами. Причем эти взаимодействия не должны нарушать условие бесцветности адронов. Такая картина означает, что сами по себе взаимодействия кварков являются довольно простыми; сложными они предстают в силу того, что длительное время изучались на уровне взаимодействия систем кварков, то есть адронов.

В свою очередь и построение единой теории слабых и электромагнитных взаимодействий внесло свои специфические особенности в современную картину мира.

Построение этой теории в определенной степени можно-рассматривать как осуществление надежд А. Эйнштейна на описание с одной точки зрения электромагнетизма и гравитации, связанных с программой создания так называемой единой теории поля. Неудача самого Эйнштейна коренилась вовсе не в том, что, как полагал В. Паули, гравитация и электромагнетизм “не могут быть объединены, ибо бог положил им быть разъединенными”, а в том, что с одной стороны, в природе существует большее число фундаментальных взаимодействий, чем учитывал Эйнштейн в своих построениях, и, с другой — в классическом характере подхода автора теории относительности. Эйнштейн всегда испытывал недоверие к квантовой теории и не исходил в силу этого из концепции квантованного поля. С современной точки зрения “игра в кости” на микроскопическом уровне, которую отрицал Эйнштейн, связана не столько со статистическим характером квантовой механики, сколько с тем, что квантовомеханическое описание допускает введение концепции спонтанного нарушения внутренних симметрий.

Для мотивировки концепциии спонтанного нарушения симметрии, как отмечает А. Салам, необходимо обратиться к представлению о самопоследовательности и самодостаточности (selfconsistency) природы, отчетливо проявляемую ею на уровне фундаментальных симметрий, т. е, по сути дела к представлениям о единстве, взаимообусловленности и полноте естественных причин, характеризующих монадоподобные сущности. Спонтанное нарушение симметрий происходит лишь при определенных физических условиях, задаваемых закономерностями развития вселенной в целом. В свою очередь и эти законы описываются через механизм спонтанного нарушения симметрии.

С квантовой точки зрения полное описание любой квантово-механической системы должно содержать характеристики не только ее свойств симметрии (группа симметрии, сопоставляемая с лагранжианом системы), но и ее основного состояния. Условием обнаружения наблюдателем всех свойств симметрии исследуемой им системы (в нашем случае того или иного квантованного поля) является “совпадение” основного состояния распознающей системы (аппаратные средства наблюдения) с основным состоянием исследуемой системы. В противном случае “мы допускаем, что законы природы могут обладать и такими симметриями, которые для нас никак не проявляются, поскольку наше вакуумное состояние не инвариантно относительно них. Подобная ситуация обычно называется “спонтанным нарушением симметрии”. Данный термин не совсем правилен, так как рассматриваемая симметрия в действительности не нарушена, а всего лишь скрыта”.

Иначе говоря, анализируемая с точки зрения концепции спаривания уровней природы (уровни природы не обязательно должны пониматься только в рамках пространственно-временных, то есть внешних симметрий) ситуация спонтанного нарушения симметрии указывает на необходимость различения формы проявления видимости и сущности. На более глубоком уровне (в данном отношении — сущностном) имеет место определенная точная симметрия, тогда как на наблюдаемом уровне эта симметрия никак не проявляется или же проявляется в приближенном виде. Поскольку условия наблюдения связаны с условиями, определяющими само существование наблюдателя, то есть с физическими условиями, характерными для настоящего момента истории вселенной, то именно из-за особенностей этого этапа некоторые симметрии природы являются ненаблюдаемыми, что, однако, не запрещает их существования и явного проявления на ранних этапах истории вселенной.

Необходимым условием возможности механизма спонтанного нарушения симметрии является также наличие множественности основных состояний или, как выражаются физики, вырожденности основного состояния. Применительно к фундаментальным квантово-механическим системам современной картины мира это означает наличие вырождения вакуума. Тем самым представление о единственности вакуума, характерное для первого этапа ее развития, заменяется представлением о его множественности.

Используя весьма неточную и отдаленную метафору механизм спонтанного нарушения симметрии можно было бы проиллюстрировать на мысленном эксперименте перенесения конкретного человека в отличные от его образа жизни социально-экономические формации. Исходя из понимания человека как совокупности общественных отношений, можно было бы сказать, что некоторые из его качеств, проявляемые в рамках одной формации, были бы принципиально необнаруживаемы в других формациях, что, однако, не могло бы опровергнуть понимание человека как существа универсального. Разве что в отличие от истории вселенной (более ранние моменты которой обнаруживают больш& свойств симметрии сравнительно с более поздними), человеческая история направлена в сторону все большего раскрытия универсально-сущностных сил человека.

Собственно говоря, с осознанием идеи множественности основных состояний квантованных полей и связан уже упоминавшийся отказ от универсальности и фундаментальности противопоставления приближенных и точных симметрии. Если приближенные симметрии вводятся путем прибавления к лагранжиану, обладающему точной симметрией, небольшой величины, делающей эту симметрию приближенной, то спонтанное нарушение симметрии можно получить, допуская точную симметрию лагранжиана, но предполагая неинвариантность вакуума относительно группы симметрии лагранжиана.

Квантово-механическая система должна находиться в одном из возможных для нее основных (вакуумных) состояний, ибо только в этом случае система будет устойчивой и не будет выходить за пределы специфики своей границы. Однако выбор какого-либо определенного основного состояния из спектра возможных осуществляется спонтанно или случайно.

Объективные предпосылки трактовки идеи спонтанного нарушения симметрии в качестве фундаментальной при объяснении свойств частиц и их взаимодействий были созданы с универсализацией идеи развития до уровня элементарных частиц. Иначе говоря, в самом общем плане механизм спонтанного нарушения симметрии характеризуется наличием критического значения некоторой физической величины или параметра, достижение которого определяет, произойдет или нет спонтанное нарушение симметрии. Для физики высоких энергий в качестве такого параметра естественно взять температуру вселенной, а поскольку ее температура уменьшается по мере ее расширения, то “исторический” подход к объяснению свойств микромира в данном случае означает, что спонтанное нарушение ряда внутренних симметрий частиц происходит на одном из ранних периодов развития вселенной, по мере ее остывания.

С такой точки зрения спонтанное нарушение симметрии может быть понято как результат утраты гармонии между наблюдаемым сейчас состоянием вселенной и вакуумным состоянием, случайно выбранным квантованными полями на определенном этапе развития вселенной. Это и объясняет, почему черты единства и взаимозависимости мегамира и микромира становятся более очевидными при обращении к более ранним этапам истории вселенной или при проникновении в глубь элементарных частиц, когда и где еще не произошло спонтанное нарушение симметрии. Именно благодаря ему появляется масса у некоторых калибровочных частиц.

Как уже отмечалось, то обстоятельство, что принцип локальной калибровочной инвариантности требует нулевой массы для калибровочных полей, расценивалось в 60-е годы как непреодолимое препятствие на пути построения локально калибровочной инвариантной теории слабых взаимодействий. Однако синтез концепции спонтанного нарушения симметрии и концепции локальной калибровочной инвариантности дает в результате возможность “приобретения” безмассовыми частицами массы. Согласно известной теореме квантовой теории поля (теореме Голдстоуна), спонтанному нарушению внутренней симметрии отвечает появление новых безмассовых частиц (голдстоуновских бозонов). Совместный же анализ безмассовых калибровочных полей и безмассовых голдстоуновских частиц, осуществляемый с точки зрения выполнимости закона сохранения числа спиновых состояний, приводит к тому, что калибровочное поле “съедает” голдстоуновскую частицу и приобретает в результате дополнительное спиновое состояние и массу (выступает как векторный бозон). Соответствующий механизм приобретения массы калибровочными полями известен как механизм Хиггса.

Этот механизм приобретения массы калибровочным полем принадлежит, пожалуй, к одному из самых парадоксальных результатов современного представления о мире. Ведь масса с точки зрения естествознания всегда была физической репрезентацией материальности. И все же появление массы при определенном “наложении” голдстоуновских частиц и калибровочных полей не только не противоречит детерминизму, но и обогащает наше представление о взаимообусловленности явлений.

Дело в том, что появление безмассовых частиц (типа голдстоуновских) ассоциировано с универсальным “контекстом” физических исследований, который, хотя и не проявляется в эксперименте непосредственно, но опосредует само допущение указанных экзотических объектов. Здесь, по существу, сказывается эффект воздействия “мирового целого”, тотального фона физических явлений на конкретный природный процесс. Так, голдстоуновские частицы соответствуют спонтанному нарушению симметрии. А последнее предполагает, как уже отмечалось, учет универсальной связи.

Суммируя сказанное по этому поводу, отметим следующее.

1. Спонтанное нарушение симметрии предполагает учет уровней иерархии природы.

2. Оно характеризуется критическим значением некоего мирового параметра (типа температуры вселенной) и требует учета всей истории нашего космогенного мира.

3. Феномен спонтанного нарушения симметрии означает, по существу, несовпадение основного состояния современного этапа развития вселенной, связанного с существованием наблюдателя, с основными состояниями вселенной на предшествующих этапах ее эволюции. Спонтанное нарушение симметрии является, таким образом, скрытой симметрией прежних состояний космогенного мира. Оно выступает как современное проявление всей прежней истории вселенной.

4. И наконец, спонтанное нарушение симметрии определяется неинвариантностью вакуума относительно группы преобразований лагранжиана, что свидетельствует об относительности физической реальности (вплоть до относительности нашего физического мира). Тем самым оказывается необходимым учитывать, что за пределами изучаемой физической реальности всегда имеется физическая реальность, структурированная в виде другого мира или других потенциальных миров. Этой потенциальности бытия за границами изучаемого физического миропорядка и соответствует безмассовость голдстоуновских частиц.

Напротив, появление у калибровочного поля (в результате поглощения голдстоуновских частиц) наблюдаемых величин типа массы означает проявление универсальной связи в пределах актуально сущего, то есть локального “выхода” из беспредельной потенциальности Универсума в эмпирическую область.

Конечно, потенциальность других миров относительно нашего мира, как и вообще обнаружение проекций Универсума, не может служить причиной физических явлений ни в рамках динамического, ни в пределах статистического детерминизма. В этой ситуации становится очевидным то, что одной причинности мало для понимания взаимообусловленности явлений, поскольку “каузальность есть лишь одно из определений универсальной связи...” .

Здесь необходимо иметь в виду, что “всесторонность и всеобъемлющий характер мировой связи, лишь односторонне, отрывочно и неполно выражаемой каузальностью”, предполагает учет самодостаточности и полноты мира в целом, компенсирующих всякую односторонность причинных цепей обусловленности его конкретных объектов и подсистем.

Под углом зрения этой “отрывочности”, “односторонности” детерминизма и ее компенсации тотальными условиями бытия мира в целом п может быть понято спонтанное нарушение симметрии. Оно свидетельствует о том, что в современной научной картине мира причинность небходимо рассматривать через призму универсальности принципа развития всех уровней природы, причем развития, понимаемого в диалектико-материалистическом смысле. Так, в ходе космогенеза синхронные нам по экспериментальной заданности явления могут оказаться связанными с предшествующими, отдаленными фазами развития вселенной не только через причинное взаимодействие, но и топологически, в силу особенностей пространственно-временного континуума, геометрии мира, квантовых эффектов или формирования определенных условий симметрии.

Именно диалектическое понимание развития, как подчеркивал В. И. Ленин, “дает ключ к “скачкам”, к “перерыву постепенности”, к “превращению в противоположность”, к уничтожению старого и возникновению нового”. А рассмотрение спонтанного нарушения симметрии в контексте этой диалектической природы развития позволяет выйти за рамки представлений о “вечных”, неизменных в физическом смысле свойствах материи и исключительности принципа всемирного круговорота. Спонтанное нарушение симметрии свидетельствует о том, что вся наша вселенная в периоды времени, отличные от настоящих условий наблюдения, характеризовалась другими тотальными свойствами.

Использование подобных тотальных (космологических) условий изучения каузальной связи на субстанциальных уровнях развития природы связано с проблемой объединения фундаментальных физических взаимодействий. Так, с учетом перечисленных выше идей (спонтанное нарушение симметрии, локальная калибровочная инвариантность, механизм Хиггса и т. д.) оказалось возможным построение перенормируемой теории слабого взаимодействия на пути объединения слабого и электромагнитного взаимодействий.

Если условием устранения бесконечных значений физических величин из электродинамики является допущение особого типа существования — виртуального, то устранение бесконечностей в теории слабых взаимодействий дополнительно требует объединения промежуточных векторных бозонов, ответственных за перенос слабых сил, и фотона, переносящего электромагнитное взаимодействие, в одно семейство. Причем требуемая для векторных бозонов масса приобретается в результате спонтанного нарушения калибровочной локальной симметрии. В итоге группой симметрии электрослабого взаимодействия оказывается спонтанно нарушенная локальная калибровочная симметрия, обозначаемая как SU(2) ґ U(1).

Эта группа приводит к существованию четырех полей:

двух заряженных {W+, W-} и двух нейтральных (W°, B°), являющихся квантами электрослабого взаимодействия. Три из них принадлежат группе SU(2), а четвертое поле (B°) связано с группой U(l). Хорошо известное электромагнитное поле представляет собой квантово-механическую смесь и B°, слабое нейтральное взаимодействие — ортогональную электромагнитному полю смесь тех же полей. Поля же W+, W- переносят заряженное взаимодействие.

Таким образом, на достаточно глубоком уровне исследований электромагнитное взаимодействие оказывается тесно переплетенным с нейтральным слабым взаимодействием — оба они являются различными смесями взаимодействий, вызываемых более фундаментальными полями W° и В°. Само же электромагнитное поле с такой точки зрения уже не может рассматриваться как фундаментальный объект современной картины мира. Оно представляется таковым лишь в силу особенностей современного момента истории вселенной; истинная симметрия электромагнитного поля оказывается скрытой физическими условиями этого момента.

По своей значимости построение единой теории электрослабого взаимодействия представляет такой же шаг в унификации законов природы, какой в свое время означало объединение электрического и магнитного полей в классической электродинамике Максвелла. Ее создание служит подтверждением эвристичности принципов локальной калибровочной симметрии, выражающих единство природы на самых глубоких ее уровнях. Более того, успехи в реализации этого принципа на уровне электрослабого взаимодействия побуждают физиков искать пути его применения в объединении всех известных взаимодействий. “...Согласованная картина возникает, если постулировать, что все взаимодействия элементарных частиц, начиная с сильных и кончая гравитационными, описываются неабелевыми калибровочными теориями. Таким образом, мы можем предлагать различные возможные пути создания настоящей единой картины, в которой все эти взаимодействия будут разными проявлениями одного фундаментального взаимодействия. И эти гипотезы уже не просто научная фантастика, это — источник серьезных научных исследований”.

Для более полной характеристики этой картины необходимо обратиться к анализу концептуальных условий ее единства, под которым понимаются прежде всего такие ее базисные идеи, которые оказываются инвариантными относительно переходов с одного фундаментального уровня этой картины на другой. К числу таких идей относятся прежде всего концепция виртуального существования и концепция вакуума, понимаемого как сфера этого существования, характеризуемая в отличие от сферы актуально наблюдаемого бытия через категорию бесконечного.

Конечно, концепции вакуума и виртуального существования не являются исключительным достоянием современного этапа развития естественнонаучного познания. Они сложились еще на первом этапе формирования современной естественнонаучной картины мира. Но второй, новый этап ее развития связан с осознанием и во многом неожиданным раскрытием содержащихся в концепциях вакуума и виртуального существования возможностей, которым ранее не придавалось реального физического и мировоззренческого содержания.

 

 

 

 

В результате включения временного и иных измерений в иерархию уровней материи в современной картине мпра формируется представление о так называемых эрах или эпохах истории вселенной, каждая из которых задается определенным интервалом времени от момента сингулярности и характеризуется условиями формирования того или иного известного сейчас уровня материи. И здесь можно отметить следующую закономерность: чем глубже или выше относительно человека уровень, тем раньше он сформировался. Временные интервалы этих эпох и характерные для каждой из них события приведены в следующей таблице.

Таблица I

Космическое время Эпоха Событие
0 Сингулярность Большой взрыв
10-43 сек Планковское время Рождение частиц
10-6 сек Адронная эра Аннигиляция протон-ан
1 сек Лептонная эра типротонных пар Аннигиляция электрон-
1 мин Фотонная эра позитронных пар Нуклеосинтез гелия и
    дейтерия
1 неделя   Установление равновесия
10000 лет Эра вещества излучения до этой эпохи Во вселенной начинает
300 000 лет Эра отъединения излуче преобладать вещество Вселенная становится
  ния от вещества прозрачной
1 — 2 Ч 109 лет   Процесс образования га
    лактик
3 Ч 109 лет   Процесс образования си
    стем галактик
4 Ч 109 лет   Сжатие нашей протога-
    лактики
4,1 Ч 109 лет   Образование первых
5Ч 109 лет   звезд Рождение квазаров; об
    разование звезд II насе
    ления
10 Ч 109 лет   Образование звезд I на
    селения
15,2 Ч 109 лет   Образование нашего ис
    ходного межзвездного об
15,3 Ч 109 лет   лака Сжатие протосолнечной
15.4Ч 109 лет   туманности Образование планет, за
15,7 Ч 109 лет   твердение пород Интенсивное кратерооб-
    разование на планетах
Космическое время Эпоха Событие
16,1 Ч 109 лет Архейская эра Образование старейших
    земных пород
17 Ч 109 лет   Возникновение микроско
    пических форм жизни
18 Ч 109 лет Протерозойская эра Развитие кислородной ат
    мосферы
19 Ч 109 лет   Возникновение макроско
    пических форм жизни
19,4 Ч 109 лет Палеозойская эра Старейшие ископаемые
19,55 Ч 109 лет   Первые рыбы
    Первые наземные расте
19,6 Ч 109 лет   ния
19,7 Ч 109 лет   Папоротники, хвощи
19,8 Ч 109 лет Мезозойская эра Первые рептилии
19,85 Ч 109 лет   Первые птицы
19,94 Ч 109 лет Кайнозойская эра Первые приматы
19,95 Ч 109 лет   Расцвет млекопитающих
20Ч 109 лет   Человек разумный

 

 

 

Собственно говоря, предположение о стационарности фундаментальных закономерностей оказывается справедливым после окончания фотонной эры. При описании же каждой из предшествующих эр “на первый план выступают специфические для этой эры физические законы”51. Данная таблица позволяет сделать вывод, что в широком смысле условия для возникновения жизни на земле сложились при достижении вселенной определенного стационарного состояния, когда основной космической характеристикой вселенной в целом выступает ее хаббловское расширение.

Более того, современная картина мира заглядывает не только в эпоху рождения вселенной, но и способна предсказывать ее далекое (даже по меркам прошедшей истории) будущее. Причем в настоящее время возможны два мало отличающихся друг от друга “сценария” дальнейшего развития вселенной: с учетом и без учета нестабильности протона. Интересно, что область применения современных естественнонаучных воззрении ограничена моментом в 10-43 сек после сингулярности (так называемое планковское время), но пока нет каких-либо ограничений на их экстраполяцию в бесконечное будущее.

 

Таблица 2

 
Космическое время Событие
  • 1012 лет 1017 лет

    1020 лет

    [1031-1036] лет

    1064 Ч М**

    101600 лет

  • 1012 - юю76 лет

  • Завершение обычной звездной активности Существенная динамическая релаксация в галактиках

    Эффекты гравитационной радиации в галактиках

    Протонный распад вещества

    Квантовое испарение черных дыр Превращение белых карликов в нейронные звезды (если нет распада протона)

    Нейтронные звезды претерпевают квантовые туннельные переходы в черные дыры (если нет распада протона), которые “быстро” испаряются

     

    Итак, в современной естественнонаучной картине мира происходит универсализация принципа развития как с точки зрения его истинных функций (объединения всех уровней природы в единую эволюционную цепь), так и в контексте изучения прошлых и будущих состояний эволюционирующей вселенной. Этот выход на тотальные эффекты в изучении уровней развития природы и учета ее прошлых и будущих состояний достигается на путях разработки экзотических представлений о вакууме (и связанной с ним сфере виртуального существования), черных дырах и их квантовом испарении, трансформации безмассовых полей в частицы, обладающие массой в связи со спонтанным нарушением локальной калибровочной симметрии и т. д.

    Крымский С.Б., Кузнецов В.И. Мировоззренческие категории в современном естествознании. - К., 1983. - С. 59-83, 94-121, 130-153, 184-186.